После того утреннего разговора Алексей еще больше отдалился от нее. Домой приходил поздно, однако трезвый, по утрам даже не пил чай, старался поскорее удрать из дома. Антонине было горько и обидно от этой перемены, ему, наверно, тоже не легче, но теперь уж он сам должен был решать, как жить дальше — с нею, с Антониной, или же без нее, если она не может предоставить ему все необходимое для работы, для творчества, как, впрочем, и обычных житейских радостей.
В день отъезда он позвонил по телефону, попрощался. Это избавило обоих от лишних слов и волнений. Антонина пожелала ему успеха. Что еще могла она ему сказать, если все уже было сказано?..
Он звонил вечером, почти перед самым отходом поезда, и Антонина, положив трубку, почувствовала, как вмиг опустела квартира, как стало в ней тихо, и даже передача «Спокойной ночи, малыши!», которая как раз шла по телевизору — ее смотрела Верочка, — не нарушала этой тишины, поскольку за окном простирался пустынный и огромный город, и она, брошенная мужем, была в нем одна. Конечно, он не забыл попрощаться, он вернется, может, останется с нею на всю жизнь, но что с того, если в этот вечер она одна, он же уехал куда-то далеко и уехал, по сути, от нее…
— Почему ты плачешь, мама? — заметил — вот уж чего нельзя было ожидать! — Владик.
— Да что-то в глаз попало, — ответила она и спряталась в кухне, чтоб наплакаться там вволю, чтоб вместе со слезами излить тяжесть, давившую на грудь… Она стала у окна, как когда-то в детстве, прижалась лицом к холодному ровному стеклу, а на глаза по-прежнему набегали слезы, и сквозь них огни в доме напротив виделись расплывчатыми, ломкими, с острыми желтоватыми лучами. На площадке между домами стояла молодая тонкая березка, она подросла за лето, стала выше и стройнее, голая верхушка достигает уже четвертого этажа, темные ветки качались под ветром, то исчезали в темноте, то снова попадали под блики света, падающего из окон, белый же ствол почти не качался, только отсвечивал блестящей корой. Жаль было и эту березку, что жалась к окнам и пыталась заглянуть ветвями в теплые, светлые квартиры, и себя было жаль, и Алексея, который мучается и никак не может прибиться к надежному, твердому берегу, даже отклоняет руку помощи, которую подает ему она, Антонина.
Вот дохнуло холодом и на ее семью, совсем недавно еще такую крепкую и дружную. Домой один без другого не могли прийти — обязательно вместе, ждали момента встречи, как птицы солнца, чтобы запеть, как зерно весны, чтобы прорасти. Ни знака сомнения в верности, взаимной преданности, одна уверенность — встретились раз и навсегда, будто встречу эту запланировала сама природа, потому что, если б иначе, все было бы по-иному — день поменялся бы местом с ночью, земля стала бы вертеться в другую сторону. Но как же все-таки подступила беда? Как только она, Антонина, не заметила первых ее примет, когда все еще можно было исправить?
Но в том-то и сила этой беды, что сначала ее не хочешь замечать, не хочешь в нее верить, все надеешься на лучшее, и даже когда она разрастется, водворится в твоем доме — ты все еще утешаешь себя: ничего страшного, простая случайность, завтра все плохое, недоброе сгинет, как неприятный сон, и в дом снова вернутся покой и согласие. Разве Антонина и раньше не замечала за Алексеем излишней раздражительности, вспышек злости? Но чем их объясняла? Временными неприятностями, усталостью, перенапряжением. А это ведь его уже мучила тоска, копилось разочарование и в работе, и в семье, желание что-то изменить и полнейшая неспособность на что-либо решиться.
Запутываются люди в семейных путах, пытаются взвалить один на другого как можно больше вины, своей или чужой, неважно; свертывают в один клубок — и на плечи своей половине, тяни, гнись под тяжестью, но вывози из грязи, из путаницы недоразумений общую нашу тяжесть. Потому что я, дескать, тут ни при чем, я достойная сожаления жертва. Но кто захочет из кожи вон лезть, один делать то, что обязаны двое? Клубок каждый отпихивает от себя, пока он не свалится на землю, в грязь, пока не начнет затаптываться в грязь вчера еще святое, неприкосновенное, чистое… Мало ли наслышалась Антонина от знакомых подобных историй? И всегда еще удивлялась: как это люди доходят до такого? А вот теперь и у самой близко к этому. Пока, правда, без грязи, нужно надеяться, что не будет ее и до самого крайнего мгновения — предостерегут воспитание, уважение к прошлому, но холодность, равнодушие вместо вчерашней нежности и согласия — это тоже постыдно, нестерпимо, неестественно. Так не должно быть — вот в чем убеждена Антонина, а как этого избежать — не знает, пока что не знает…