Антонина окончила школу с медалью и не имела ни малейших сомнений насчет того, куда поступать. Конечно, в университет, на физический факультет! И одного только боялась, что до той поры, когда она возьмется за настоящее дело, не останется ни одной неразгаданной тайны в природе. Потому что очень уж быстро шагала вперед наука, даже не шагала — летела, преподнося человечеству открытие за открытием, удивляя и приводя в трепет все новыми и новыми успехами. И физики были там в переднем ряду!
На факультете в самом деле собралось немало способных молодых людей. Много было и пижонства, претенциозности, но в лабораториях работали увлеченно, стараясь обогнать друг друга, торопясь уже в годы студенчества прославить и себя, и весь клан физиков. Антонина тоже пришпорила было коня своей удачливости, четыре подряд сессии сдавала только на «отлично», факультетские гении расступились перед девушкой, пропустив в свой тесный, нервно-напряженный круг, где дух соперничества был доведен до наивысшего накала и вот-вот должен был вылиться в ссору, во враждебность, однако на третьем курсе Антонине вдруг стало все это неинтересно. То ли она разочаровалась в самой физике, то ли «гении» своим пижонством отравили атмосферу, однако отличница начала пропускать занятия, сдавала сессию так, чтоб только вытянуть на стипендию, все же свободное время делила между книгами, театром и филармонией.
Искусство влекло, как первая любовь, может, тяга к нему тем и объяснялась, что в двадцать лет Антонину еще не захватила сердечная тревога, сладкая болезнь возраста. Вместо нее чувствами завладели смутные мечтания, навеянные классическими мелодиями симфоний, эффектными позами героев драм, демоническими страстями мучеников Достоевского. На факультетском вечере, куда были приглашены филологи, она познакомилась с Виленом Маркиным. В аудитории собрались охотники поспорить на модную в те времена тему о «физиках» и «лириках», много, разумеется, говорили, ломали копья и даже дошли в запальчивости до грубостей. И только спокойно и уверенно звучал приятный баритон Вилена, — он говорил намного умней других, да и чувствовалось, что и знает куда больше, даже в некоторых случаях обращался к физике, так что видно было, что он всерьез ею интересуется. Он заявил, что будущее не за технарями, а за гуманитариями, — именно такие термины и применил в своем высказывании. Настанет время, говорил он, и человечество достигнет материального благополучия, когда распустят армии и перекуют мечи, — тогда вот и встанет вопрос о красоте бытия, о том, как сделать ограниченный срок человеческой жизни более совершенным по форме, в соответствии с законами эстетики. Тогда мир чувств, такой же необозримый, как Вселенная, завладеет вниманием ученых, художников, писателей, рабочих. Как жить в согласии с красотой, и есть ли предел красоте, как достигнуть его — вот что станет главным для каждого разумного существа. Слова эти так понравились Антонине, что она довольно резко перебила очередного оппонента из числа «физиков» и запальчиво спросила у Вилена: почему он говорит только о будущем? Разве мы и сейчас не озабочены тем же — построить свою жизнь красиво? Мы, может, делаем это не очень умело, даже, возможно, примитивно, без единой продуманной системы, но мы жадно пьем из колодца эстетики, и жажда эта неутолима.