— Я поняла свою задачу, Андрей Степанович. И прежде всего поговорю с группой, постараюсь разбудить в них гордость.
— Готовность к бою, — подсказал он.
— Да, и это тоже.
Она направилась к двери, и он не окликнул ее, не спросил про самочувствие, вообще про дела, и от этого Антонина едва не обиделась. Смотри, как быстро справился с собой, как легко сумел одолеть чувства. Чувства? Да нет, просто дурачество, каприз холостяка — все уже бесследно исчезло. И прекрасно. Ей же спокойней, и не стоит смущаться, краснеть, как девчонке, — нужно выполнять приказ: привести группу в состояние боевой готовности…
Пока она была у Кунько, Вере Ханцевич успела позвонить машинистка из отдела кадров, и Антонину встретили вопросом: правда ли все это, известна ли ей новость? «Очень вовремя вызвал меня Кунько», — промелькнуло в голове, и она ответила, равнодушно пожав плечами:
— Сколько времени уже говорят об этом? Однако ничего не меняется.
— Так ведь будет приказ! Ровно через две недели, — нетерпеливо, нервно напомнила Ханцевич, дотронувшись рукой до тонкой шеи с голубыми жилками на коже.
— Ты, Вера, всегда все знаешь, — сказала Антонина, присаживаясь к своему столу и пододвигая ближе к себе бумаги. — Так, может, заодно и объяснишь, на каком основании будет отдан этот приказ?
— На том, что не даем прибыли.
— А если дадим?
— Н-не знаю…
— Так вот, — Антонина медленно обвела взглядом всех, кто находился в комнате: Тимченко и Межар вчера часов до трех ночи работали на машине, могли бы сегодня и не приходить, но вот нет же — пришли и работают, торопятся поскорей разделаться с задачей; за столами Куца и Курдымовой — никого, сейчас где-нибудь на заводе или в министерстве торговли, ставят первое приспособление; Надя Кротова вся напряглась, ждет, что скажет Антонина; Панкова качает головой, недоверчиво улыбается, — эта никому не поверит, пойдет и все проверит сама. Хотя что там разведывать, голубка, сейчас все услышишь. — Вы, наверно, знаете, что в этом месяце деньги в кассу управления от нас должны поступить: приспособление Куца плюс задача, которую кончим. Как думаете, Межар: кончим?
— Факт, кончим.
— А если так, то вопрос о ликвидации отпадает сам собой. Но главное все же не в этом. Речь идет не об одном человеке, не обо мне, скажем, или о Тимченко, — о целой группе. И мы с вами договорились: держаться, отстаивать право на существование. Мы — коллектив, а это много… Разве не так?
Никто не отозвался, и Антонина подумала: напрасно она заговорила с таким воодушевлением. Всё они понимают, и понимают не хуже ее, поэтому ждут от нее не призывов, а обстоятельного дружеского разговора, объяснения: что произошло на самом деле и насколько все это серьезно? Зачем только Кунько упомянул некую «конфиденциальность»? Если хочешь, чтоб люди тебе верили, то прежде всего сам окажи им доверие, а не угощай полуправдой. Иначе получается ненужная игра в «лидеров», которые должны знать все, «несознательные же массы» могут обойтись самыми общими сведениями, оставаясь в состоянии святой неизвестности. А эти «несознательные массы» выходят на работу утром после ночной, как те же Тимченко и Межар, за сверхкороткие сроки восстанавливают украденные перфокарты, как Кротова и Ханцевич. Массы… Понимающие, живые люди, которые заслуживают уважения и тактичного обхождения.
Они и сейчас поняли Антонину — и молчали; может, им даже было неловко за нее, потому и молчат, за исключением, разумеется, Панковой. Та фыркнула, стрельнула своими маленькими глазками, еще более сузившимися от неприязни и подозрительности:
— Смотри ты: коллектив! А когда всех уволят, тоже останемся коллективом? Пойдем коллективно искать работу? Однако где, в каком месте нас ждут? Ну, скажи, пожалуйста!
— Я повторяю: говорить об увольнении пока еще рано.
— А потом поздно будет искать работу. Попробуй найти что-то приличное…
— Чтобы приличная зарплата и неприлично мало работать, — не удержался все же Межар — спасибо ему за это. Панкова свирепым взглядом посмотрела на него, однако ничего не придумала в ответ, только с грохотом отодвинула стул и вышла из комнаты.
— Слушай, почему тебя вызывал Кунько? — спросила Ханцевич. — Что он сказал?
— Да что сказал… Что Дмитрович действительно собирается расформировать нашу группу, но что ничего из этого не получится.
— Почему?