— Но Аркадий не очень мне нравится, — наморщила остренький, слегка хрящеватый носик Надя. — Вот, верите ли, только однажды погрела руки у него под мышками, и все. Когда очень замерзла после кино. Как же тогда с ним жить?
— Значит, не выходи, — смеется Антонина.
— Так если бы парни были более серьезными, — пожаловалась Надя. — Ходят с тобой, гуляют, а замуж берет самый некрасивый, самый нелюбимый.
— В самом деле, несерьезный народ, — согласилась Антонина, решив снова перевести разговор на шутку, но, подумав, укорила себя: тебе смешки, а девушке вон хоть иди замуж за немилого. Ого, какая нешуточная проблема! Ну, не получится с однокурсником, даст от ворот поворот Аркадию, а встретится ли кто-то еще, кому захочется создать с нею семью? Так вот и становятся многие старыми девами. Разве они более счастливы в жизни, чем та, что выскочила замуж не по горячей любви, а из боязни остаться одинокой, без семьи? Конечно, нет, ведь одиночество никого не согревает. В то время как хорошие семьи получаются и без какой-то необыкновенной любви…
— Ты получше присмотрись к Аркадию — может, и понравится, — посоветовала Антонина.
— Да жить с ним будет хорошо! У него и машина, один сын у родителей, трехкомнатная квартира, отец инженер, мать — в «Ювелирторге». Но я ему поставлю условие, — доверчиво наклонилась к Антонине Надя и прошептала: — Чтоб целый год у нас не было детей. А вдруг не захочется с ним жить?
— Смотри, какая ты практичная, — удивилась Антонина. — Ну, что тебе сказать? Может, это и правильно. Но ведь выходят замуж ради семьи, ради детей. Дети все меняют, может, как раз в них будет главная радость в твоей жизни…
— Вы думаете?
— Без сомнения. У меня тоже не всегда все хорошо, и сколько бы я мучилась, сколько бы переживала, если б не было детей. В них — все горести и утешения матери.
— Ой, Антонина Ивановна, какая вы умная! Как только поговоришь с вами — сразу все становится ясней.
— Ум ли это, Наденька? Опыт, жизненный опыт. И ты с годами будешь так рассуждать. Ум же у меня — как и у любой нормальной женщины…
— Ну нет, вот возьмите сегодня… Поговорили с вами — и спокойнее стало в группе. Только одна Панкова… Но знаете пословицу: одна ласточка весны не делает.
— Ласточка? Нет, не ту пословицу ты выбрала. Я лучше новую придумаю, специально для Панковой: одна ворона еще не составляет стаю. Смотри-ка, вроде бы неплохо получилось, запомни на всякий случай.
Дурашливое настроение снова овладело ею, и рядом со спокойной, сдержанной Кротовой Антонина самой себе показалась девчонкой-егозой. Да и почему бы ей на улице в обеденный перерыв не ощутить себя хоть не намного моложе, почему не порадоваться удачно придуманному слову? Только Надя никак не могла поддаться охватившему ее настроению — неужели так забили голову женихи, чтоб их леший побрал…
— Я, Антонина Ивановна, часто думаю с сожалением: почему я не похожа на вас? Ни внешностью, ни характером, — сказала враз посерьезневшая Надя. — Вы не поверите, а это — чистая правда.
После такого признания поубавилось веселья и в душе у Антонины. Вот уж не ждала, что кто-то может выбрать ее в пример себе, в кумиры. Что ж, это приятно, хотя и немного грустно. Какой ты еще наивный ребенок, Надя, хоть и собираешься замуж. Зачем тебе быть похожей на кого бы то ни было, пусть и на самую примерную женщину? Тем и привлекателен каждый из нас, что похож только на самого себя. Говорили же когда-то: не сотвори себе кумира. Это мешает видеть в самом себе как хорошее, так и плохое, поскольку тени кумиров заслоняют собой свет, свет объективности и самоанализа. Попробовать объяснить все это девушке? Не поймет, потому что не пришло еще, видимо, время для такого анализа, для уяснения себя самой, а не своей похожести на того, кто завладел ее мыслями…
— Что ж тебе, Надя, так нравится во мне?
— А то, что вы умеете влиять на других людей. Своей уверенностью и сдержанностью, рассудительностью распоряжений, ну и, конечно, чисто по-женски, как бы это яснее выразиться…
— Спасибо, Надя. Тут ты, конечно, преувеличиваешь, но дело не в этом. Просто спасибо тебе.
Они пересекли площадь, на которой располагалась конечная остановка автобусов, потом перешли по белым полосам на асфальте широкую улицу и оказались в кафетерии при гастрономе. Тут стрекотали кассовые аппараты, выбивая чеки, высоко под потолком гудела, как оса, испорченная лампа дневного света, пахло кофе, струившимся легким паром над стаканами, стаканы же эти держали в руках такие же, как Антонина и Кротова, люди, что забежали сюда перекусить на ходу, чтоб остаток обеденного перерыва использовать для каких-то личных дел. Угол, где стояли столы — круглые мраморные плиты на высоких ножках, был ярко освещен солнцем: низкое и по-осеннему большое, оно ломилось в огромные стены-окна. Антонина и Кротова, поев сосисок и выпив кофе, согрелись в этом теплом, озаренном солнцем углу и, разомлевшие, не торопились выходить на улицу.