— Поспать бы сейчас с часок, — сладко прищурилась Надя. — Не пойти на работу, а прилечь где-нибудь и вздремнуть…
— Подожди. Вот расквитаемся с задачей — тогда немного отдохнем.
— Отдохнем… Опять что-нибудь подкинут.
— Подкинут… Больше того: могут и свинью подложить.
— Так ведь уже… Подождите, — в мгновение ока прогнала сонливость Надя. — Ханцевич уже давно говорила, будто у Дмитровича есть докладная, написанная из нашей группы. Не слышали?
— Нет, про докладную не слышала. Да и какое это имеет значение?
— Сейчас для нас все имеет значение, — рассудительно заметила Надя, и Антонина согласилась с ней в душе, хотя и ничего не сказала, стала только застегивать пуговицы на пальто, собираясь уходить из кафетерия.
Она еще заглянули в несколько магазинов, потом вернулись в управление, и Антонина увидела по пути скамью, на которой обычно ждал ее после работы Алексей. Заныло, защемило в груди сердце. Она остановилась и сказала Наде с тоской и пронзительной решительностью:
— Послушай, Надя. Замуж выходи только по любви. И вообще, строй на любви всю свою жизнь…
XXIV
Вера Ханцевич не зря считалась самым осведомленным в группе человеком. Именно она, выведав у машинистки отдела кадров про докладную, узнала и о том, кто написал ее. Нужно сказать, что никто особенно не удивился, — как был Шлык поганцем, так им и остался. Межар даже плюнул со злости, когда вспомнил, что бегал с ним пить пиво, не раз играл в шахматы…
Пожалуй, один Сергей Тимченко удивился и разволновался больше других, несмотря на то что как раз ему Шлык и говорил про докладную. Однако он тогда не поверил ему: не может такого быть, чтоб столько грязи накопилось в душе у человека. Ведь те же учебники по педагогике в один голос твердят, что вырваться из любой пропасти морального опустошения может каждый, нужно только ему помочь. Того же мнения и Светлана, сумевшая, несмотря на все возражения Сергея, привить эту уверенность и ему. «Ну вспомни, вспомни, — доказывала она, — разве ты сам всегда был примерным?» Против этого возражать было нечего…
И когда Сергей вспоминал Шлыка без злости, пытаясь, быть объективным, то прежде всего видел его ночью в машинном зале, старательного, озабоченного, а потом немного усталого возле окна в коридоре, где они вместе курили, неторопливо разговаривали о задачах, о сложностях, так часто встречающихся в их работе, и Шлык терпеливо припоминал разные случаи из своей практики, когда проваливал самые простые задачи, потому что заходили, как он говорил, шарики за ролики, выскакивала из головы какая-то мелочь, которая путала все карты. Так, может, и в жизнь самого Шлыка вмешалась такая же мелочь, незначительная, незаметная, однако способная в подходящий момент все переиначить, перерасти в тяжелейшую преграду. Поговорить бы с ним спокойно, по-человечески… Это трудно, и все же он постарается преодолеть как свою неприязнь, так и настороженность этого человека, какого-то противоречивого и непонятного, с давней злостью на весь свет и на людей, даже затравленного и упорствующего в своем стремлении как можно больше насолить группе, в том числе и ему, Сергею.
Нужно встретиться!
И Сергей возобновил дежурства возле дома, где жил Шлык, приезжал туда и однажды все-таки встретил бедолагу. Руки в карманах короткого черного пальто, идет и горбится то ли от холода, то ли по привычке, смотрит себе под ноги и только тогда заметил Сергея, когда тот преградил ему дорогу.
Испуганно вздрогнул, огляделся по сторонам, как бы намереваясь дать стрекача, однако сразу же опомнился и воинственно надвинулся на Сергея.
— А, это ты, храбрый рыцарь ее светлости Антонины. Что, явился отнимать перфокарты? Только почему ж без дубины, какой угрожал?
Сергей рассмеялся и широко раскинул руки, как бы позволяя обыскать себя.
— Без дубины и без кинжала, а также и без яда. Так что не бойся — я к тебе с мирной миссией.
— Было бы кого бояться! — Однако он явно успокоился. Как-то по-детски шмыгнул покрасневшим от холода носом. — Решил, значит, изменить тактику, думаешь отобрать перфокарты по-хорошему?