— Ты вот что раскумекай, голова. Белячкова там или Будник ставят руководителем, но разве я хуже? Почему со мной обходятся несправедливо?
— Ты не путай, Гена. При чем тут справедливость, если в руководители нужно выбирать не по правилам дележки: всем поровну. А способен ли человек заниматься этим делом? Сам же вот про Белячкова говорил…
— Так ты думаешь, я бы не справился? — вызывающе проговорил Шлык и откинулся на спинку стула, как бы пытаясь разглядеть собеседника издалека.
— Я этого не говорю. Но как ты сам думаешь?
— Что мне думать. Я уже руководил группой, большой группой на заводе. Сложные инженерные задачи решали.
— И почему же там не остался работать?
Шлык только покачал головой, хотел было ответить въедливо и насмешливо, но слова почему-то застряли в горле. Ну что с того, если он снова напустит на себя многозначительность и загадочность, снова спрячется за насмешливостью и недоговоренностью, какую можно понять и так и этак. Очень уж много невысказанной горечи скопилось у него в душе в последнее время, чтоб хорохориться еще и перед этим парнем. Пусть лучше послушает, может, поймет что-нибудь, отколется от хора тех, кто дружно позорит его и в управлении, и в других местах, где работал раньше Шлык. Ему, конечно, на все это наплевать, но плохо, что у него почти не осталось друзей, товарищей, какие при необходимости могли бы и поддержать. Даже поговорить не с кем — все один, все сам по себе, сдохнуть можно от скуки. Компанию, конечно, собрать не трудно, но какая это компания: пьяница-скрипач, живет в этом же доме и уже не только скрипку, но и стакан не может удержать в руках, до того они дрожат; тренер по самбо — в основном тренируется в пивных; водопроводчик Яша; человек неопределенных занятий и возраста Алик, еще несколько знакомых — вот и весь синклит, с которым Шлык встречается иной раз после работы или в выходные. Встречается, чтоб не завыть волком от одиночества. Но о чем можно с ними говорить? О том, кто где вчера или позавчера набрался? А этот парень, Сергей, как-никак коллега. Да и пришел к нему, это ясно, попросить помощи. Группу разгоняют — посодействовал этому он, Шлык, и парню нужно найти работу, вот и вспомнил про Шлыка, и это хорошо, потому что парень, кажется, неплохой, да и сам натерпелся от всяких метельских и ему подобных. Спрашивает, почему не работал на заводе руководителем группы… Что ему на это сказать? Чтобы понял, нужно начинать издалека, может, с детства, может, с институтских лет, когда у него, Шлыка, появилось первое ощущение того, что с ним обходятся несправедливо. А может, еще и немного раньше? Может, с детского садика, когда Гена Шлык так хорошо декламировал стишки про елку, которая принесла много-много радости детям. Так звонко декламировал, каждое слово выговорил. — ни одного не забыл, ему хлопали в ладошки все дети, всем, правда, хлопали, но ему, кажется, сильней, чем кому-нибудь еще, однако лучший подарок — красный гоночный автомобильчик — отдали не ему, а другому мальчику. От обиды Гена швырнул на пол резинового зайца — свой приз, расплакался, и вышло так, что мать, которой все рассказала воспитательница, еще и пристыдила его, больно покрутила за ухо. С тех пор Гена не мог спокойно смотреть на мальчика, которому достался автомобильчик, — все норовил зацепить, толкнуть, обидеть.
А в школе, во дворе, в институте сколько раз переживал Гена Шлык острое, до слез, как от гнойного нарыва, ощущение несправедливо, невинно обиженного человека? Потому что как всегда выходило? Он старался, во всем хотел быть первым, в душе уже считал себя победителем, а затем все же оказывалось, что кто-то его обогнал, обошел на повороте, обставил с самого нежданного бока. Скажем, писали диктант по языку в школе, Гена несколько раз перечитал написанное — все в порядке, ни одной ошибки, ни одной помарки, полная уверенность, что будет пятерка. Однако нет, вдруг оказывалось, что слово «интеллигент», в котором он был уверен, как в самом себе, написано неправильно. В итоге четверка в четверти, четверка в году, Гена не получает похвальную грамоту, а с нею и велосипед, который обещал купить отец в случае, если он, Гена, станет круглым отличником. И… злость на слово «интеллигент», на учительницу и отца, злость на славное, солнечное лето, которое словно бы дразнило его погожими, тихими днями, когда парни-одноклассники едут на велосипедах в поле, на луг, на речку. Отец говорит — старайся, на следующий год куплю, а Гена от злости уже и думать не хочет ни о велосипеде, ни об отличной учебе.