Люди занимали места по всей комнате, без какой-либо системы или метода, обходя лишь это небольшое кресло, имеющее скамеечку для ног, а поперек спинки с мягкой набивкой – табличку со словом «Занято». Усевшись в него, Делия получила ничем не нарушаемый вид на большую восьмиугольную нишу, где помещались рояль, арфа, барабаны и пюпитры. Даже лицо Бетти Корнблюм в образе сиамской кошки приобрело взволнованное выражение, и психиатры, сгрудившиеся вместе, были явно воодушевлены.
Обычная, хотя и роскошная вечеринка превратилась в то, что во времена пребывания Делии в Оксфорде называлось словом «салон».
Начало положил Руфус, сыграв на рояле Шопена – так, что мог бы привести в восторг аудиторию Падеревского – блистательно! Уж не этим ли он зарабатывает себе на жизнь? Один из стройных официантов подхватил скрипку, и Руфус перешел к бетховенской пятой сонате для скрипки и фортепьяно; публика была так поглощена музыкой, что сидела, почти не дыша. Роджер Дартмонд пел, Долорес Кенни пела, и они закончили дуэтом. Тодо танцевал с группой официантов, мужчины исполнили ошеломительный атлетический номер, женщины – чувственный танец, затем и те и другие танцевали вместе что-то балетное и грациозное.
С паузами и антрактами это продолжалось пять часов, и к концу вечера Делия полностью поняла, почему психиатры постоянно выклянчивали приглашения. Оказаться в числе избранных, которые присутствуют на таких первоклассных представлениях в уютной интимности салона, было событием настолько незабываемым, что за это – простите за гиперболу – можно было убить. Делия знала: этот вечер останется в ее памяти навсегда. Если что-то и озадачивало ее, так это высокомерие психиатров, которые, похоже, не улавливали, что им оказывают честь; судя по всему, они скорее думали, что им все должны. И это, решила она, не имеет никакого отношения к психиатрии. Это имеет прямое отношение к складу ума людей, которые, имей они такую возможность, удалили бы всякую исключительность с лица земли. Салон Ра и Руфуса был исключительным, и им удалось в него вторгнуться. На чьей же стороне при этом оказывалась Джесс?
– Это было абсолютно волшебно, – прощалась с хозяевами вечера Делия, – и я хочу, чтобы вы знали: я чрезвычайно благодарна вам за приглашение. Честное слово, я не воспринимаю привилегию как нечто само собой разумеющееся.
Глаза Ра блеснули.
– Мы с Руфусом жадные, дорогая, – сказал он. – Обычные концерты такая скука! Парковка, толпы, кашель, круговерть незнакомых людей, и программа никогда не соответствует твоему вкусу. Салоны – это всегда потворство собственным желаниям. Никакие презренные деньги не переходят из рук в руки, исполнители, которые любят исполнять, делают то, что им хочется, – бесподобно!
– Даже психи упивались, – с притворной скромностью заметила она.
– Бедняжки! Такие смертельно серьезные!
– Вы были концертирующим пианистом, Руфус? – спросила Делия.
– Никогда, очаровательная Делия! Слишком каторжный труд. Нет, я люблю играть, и я слежу за упругостью рук, но жизнь слишком разнообразна, чтобы складывать весь свой запас жертвенных агнцев на один-единственный алтарь. Я играю, чтобы доставить удовольствие себе, а не другим.
– Если вы способны есть тяжелую британскую пищу, я бы очень хотела пригласить вас двоих к себе на обед, – с некоторым смущением сказала она.
– С удовольствием придем, – ответил Ра, но вид у него был настороженный. – Э… а что такое тяжелая британская пища?
– Сосиски и картофельное пюре на первое – за сосисками я езжу к мяснику неподалеку от Баффало. А на десерт пудинг с изюмом и сладким соусом.
– Как можем мы отвергнуть пудинг с изюмом? – серьезно произнес Ра. – Особенно со сладким соусом.
Делия вручила Руфусу свою визитную карточку.
– Выберите день и позвоните мне, – широко улыбнулась она.
Воскресенье, 10 августа 1969 года
Джесс Уэйнфлит не держала ничего относящегося к своей профессиональной жизни в принадлежавшем ей маленьком домике, в одном квартале позади Миллстоун-Бич; этот дом был чисто формальной данью необходимости иметь частный адрес. Когда в 1960 году построили ХИ, она боролась за квартиру в этом же здании, однако ее доводы отвергли на том основании, что ее собственное душевное здоровье будет лучше всего защищено, если она станет жить за пределами служебной территории. Будучи уведомлена об этом решении, Джесс восприняла его с достоинством и немедленно приобрела домик в Миллстоуне, недалеко от Психушки – стоило лишь немного проехать на машине по пересеченной местности.