В таких муках прошел целый день и вся ночь. Я надеялась на их быстрый приход, и они пришли.
Лев Бургундский.
Около получаса мы ждали помощи. И она пришла. Тех людей, что пришли и закрыли нас поймали. Оказывается, их здесь была целая группировка. Марина держалась смельчаком. Правда она была в руках своего брата. А я даже не мог поговорить с ней.
Нил переживал о Дине. Боялся, что за время его отсутствия она сможет на придумать себе слишком много всего. Она это очень хорошо умела.
-Мама! Папа! – Марина тут же выбежала из рук Марка, когда мы оказались на улице и тут же побежала обнимать своих родителей.
Меня грубо схватили за руку, на что я неодобрительно посмотрел на того, кто посмел так меня держать.
-Не смей! – единственное, что сказал Марк, -Только попробуй подойти к ней после этого. Она не твоя и не будет твоей. Знай это. А после сегодняшнего, она будет знать, что ты, -он тыкает в меня пальцем, - совершенно ничего не можешь сделать. Абсолютно ничего! Имей ввиду. Я это устрою.
С этими словами, он направился к своей семье. А я так и остался стоять в стороне со своим братом и наблюдать счастливую картину воссоединения.
В конечном итоге, тех людей посадили надолго. Родители Марины постарались на славу. Теперь мне оставалось поговорить с Мариной. Но как мне это сделать, если этот цербер теперь всегда будет рядом с ней. Где бы она ни была.
17. Лев
Лев Бургундский.
Глава семнадцатая.
После.
За окном уже давно начинало светать. Погода за последнюю неделю была теплой и спокойной. Я был рад тому, что эти дни были теплыми. Я знал, что Марине сейчас приходится тяжело. Она плохо переносит дождливые и пасмурные погоды. А сейчас, после всего, что она пережила всего за один день, всего за пару часов, ей было еще тяжелее.
Меня угнетало все. Учеба шла медленно и уныло. Играть в баскетбол, чтобы успокоиться мне тоже не приносило никакого удовольствия. Я даже понял, что сейчас я больше обычного замкнулся в себе. Я перестал общаться с другими, перестал отвечать на звонки, ждал сообщений и звонков только от нее. Но она не писала, не звонила. Ничего. Пустота. Я перестал есть как обычно. Мать даже взаправду испугалась за меня. Сама лично приходила и заставляла меня есть. Нил пару раз приезжал ко мне. Говорил, что Марина сейчас проходит курсы у психолога. И я был рад, что она идет туда. Ей станет легче. Она почувствует облегчение.
-Он опять не ел?! – звонкий голос матери тут же врезался в мои мысли. Я отошел от окна, переводя взгляд к двери, в проеме которого появилась мать. Она, не церемонясь вошла в комнату с тарелкой каши и положила ее на стол.
Я удивленно посмотрел на нее. Она устало вздохнула.
-Ты как в детстве – нашел из-за чего- то грустить и тут же перестаешь есть, пока не почувствуешь себя лучше. Эгоист эдакий.
Я ничего не отвечал. Не хотел говорить.
Она всегда была для нас чем-то вроде стального ножа — холодная, острая и никогда не теплая. Морщины на её лице глубоки, словно трещины на старой земле, а взгляд — такой же тяжелый, как всегда. Она не старится с достоинством, не превращается в мягкую бабушку, что печёт пироги и гладит по волосам.
У неё резкие черты лица, словно выточенные временем и бесконечными укорами. Высокие, скуластые щеки, которые когда-то, возможно, выглядели благородно, но теперь лишь подчёркивают её сухость и строгость. Губы тонкие, почти всегда поджаты, как будто она вот-вот скажет что-то резкое. Глубокие морщины собираются на лбу и вокруг губ — не от улыбок, а от вечного выражения недовольства.
Её глаза — темные, выцветшие со временем, но не потускневшие. В них по-прежнему холодный, оценивающий взгляд, от которого хочется отвести свои, потому что он словно рентген — видит, но не проникает вглубь, не пытается понять. Просто фиксирует. Как приговор.
Кожа сухая, чуть дряблая на шее, с пигментными пятнами, выдающими возраст. Она любила прихорашиваться. У нее всегда все было дорогое: начиная косметикой, заканчивая платьями и туфлями. Украшения всегда были люксовые. Какие – то безделушки в виде браслетов с базара она принимала и выбрасывала в ту же минуту. Считала, что нужно быть вежливой, но если подарок не нравится, то его стоит выбросить, когда никто не будет этого видеть.