Руки у неё жилистые, с выступающими венами, узловатыми пальцами. Когда она держит ложку или книгу, это выглядит так, будто она держит оружие. Впрочем, слова для неё всегда были оружием. И смотрится она так, будто жизнь бьёт её, а она бьёт в ответ.
Отец её любит, а она любит его. По-своему, конечно. Она может говорить с ним резко, может язвительно смеяться в ответ на его слова, но в её глазах при этом что-то тёплое, почти мягкое. Не так, как с нами. Нас она никогда не любила. Ни меня, ни Нила.
В детстве я ещё пытался заслужить её взгляд, который не скользит по мне безразлично, но потом понял — это пустая трата времени. Она никогда не интересовалась, что у нас внутри, что нас беспокоит, что делает нас счастливыми. Мы были чем-то вроде обязательств, которые она исполняла без энтузиазма, но и без жалости. Грубо, как всегда. Она любит красоту, но никогда не прибегнет к пластической хирургии. Для нее это табу.
— Не смотри на меня так, — однажды сказала она мне, поймав мой взгляд.
— Как?
— Как будто я должна тебе что-то дать.
Вот и всё.
Это все, что я мог сказать о своей матери, которая сейчас стояла передо мной.
-Ешь! – осмотрев меня с ног до головы, грубым, холодным и привычным для нее тоном, сказала. Нет, она приказала. Для нее ее слова значили больше, чем чьи-либо. Мы обязаны были ее слушаться и выполнять любое сказанное ею слово.
Как хорошо, что Нил смог убежать от нее, женившись на Дине. У него своя семья, своя жизнь. А что я? Даже девушку, которую люблю не смог защитить.
Мать садится на край моей кровати, поправляя постель тонкой и хрупкой рукой. Я слежу за каждым ее движением.
-Почему ты не ешь? Я не вкусно готовлю тебе кашу? Твоему отцу это нравится, а тебе нет, - грустно произносит она.
Я и забыл, что ей нравится нравиться всем подряд. Без исключения. Даже если она не делала ничего хорошо.
Я молчу.
Мать сжимает ткань одеяла в свой кулак, встает и опрокидывает все, что находится на моей постели.
-Отвечай, когда я спрашиваю! Сколько еще ты собираешься игнорировать меня?! Обнаглевший ребенок! Не так я тебя воспитывала!
-Ты меня даже не воспитывала, матушка, - цежу сквозь зубы.
Бояться ее сейчас, когда она меньше меня, когда она худее меня, слабее меня? Глупо. Очень глупо. Пусть делает, что хочет. В любом случае я собирался убраться отсюда. Но не знаю куда.
-Что произошло? Раньше, вы, два поганца, всегда приходили и сознавались в своих злодеяниях.
Я минуту молчал. Мне казалось, что прошла не минута, а целая вечность. Ее серые глаза врезались в меня, будто ножи кидали прямиком в мое и так израненное сердце.
— Это я во всём виноват, — вырывается у меня. Голос хриплый, будто меня душит собственная вина.
Я сижу напротив неё, напротив её холодного, насмешливого взгляда. Спина напряжена, пальцы сжаты в кулаки. Хочется встать, уйти, сделать хоть что-то, но я остаюсь. Потому что мне надо сказать. Надо выговорить это вслух.
Она смотрит на меня так же, как всегда. С ленивым безразличием. Как на ребёнка, который говорит глупости.
— Как всегда, — произносит она, скрестив руки. — Беда случается, а ты ищешь, на кого взять вину. На себя, раз больше не на кого.
Я резко поднимаю голову.
— Потому что это правда, — отрезаю я.
Она усмехается. Как будто я сказал что-то наивное, смешное, не стоящее внимания.
— Ты слишком любишь думать, что от тебя что-то зависит, Лев.
— Зависит, — отвечаю я, стиснув зубы. — Я должен был её защитить. Должен был сразу понять, куда всё идёт.
Горечь давит на грудь, расползается внутри ядом. Я вспоминаю её лицо — сначала уверенное, хитрое, играющее, а потом… потом сломанное. И понимаю, что никогда себе этого не прощу.
— Не умеешь, не берись, — бросает мать. — Не можешь её защитить — не лезь в это.
Я встаю. Резко, так, что стул скрипит по полу.
— Может, ты и права, — говорю я. — Может, не умею. Но теперь уже поздно.
Поздно что- либо менять.
-Возможно и поздно, Левский, - мать опять произносит мое имя полностью, так как хотела бы, что бы меня звали. Но я Нил, не Левский, - Но, может ты лучше у нее это спросишь? – мать усмехается.