Я зажмурилась крепко. Я верила ему. Он не приведет меня в неизвестность. Он приведет меня к выходу.
Открыв глаза, я попыталась вернуть фокусировку. Но у меня плохо получалось. Где-то рядом я слышала тихий плачь. А та рука, единственная, что у меня была, держала кого-то за руку. Я повернула голову. Дина.
Ее короткие волосы распластались по кровати, а сама она сидела на корточках и тихо плакала.
-Ди…А…
Я попыталась позвать ее, но у меня плохо получалось. Я понимала это. И сделала еще одну попытку. У меня опять вышло что-то нечленораздельное.
Дина подняла на меня свой взгляд и со слезами на глазах выбежала из палаты. Я вернула голову в исходное положение и только сейчас ощутила этот запах. Запах больницы. Антисептические препараты. Ими очень сильно пахло в палате.
Спустя мгновение в палате оказались трое мужчин в халатах. Все разом стали открывать рты, но я ничего не слышала. С каждой секундной их голоса становились четче и на их вопросы я стала кивать.
Они что-то записывали, а в коридоре я слышала разные крики, плачь и даже радость.
Дальше все было как в тумане. Осмотр, анализы, уколы, разные приемы пищи, препараты и так далее. Говорить мне было тяжело. Я даже поняла, почему в своем сне я не чувствовала одной своей руки. Моя правая рука была в гипсе, и я ее буквально не чувствовала.
Следующие пол года для меня шли очень мучительно.
Мне советовали вести дневник. Конечно, я не могла писать сама. Поэтому со мной рядом всегда был Марк. Он записывал каждое мое движение, каждый препарат, который я принимала, каждый прием пищи. И так шли месяцы. Он писал это так, будто писала это я.
1 месяц. Я приходила в себя.
Я лежала прикованная к постели. Ела с трудом и мало. Кормили через трубочку.
Врачи говорили, что это чудо, что мы остались живы после такой аварии.
Я принимала таблетки. Сдавала разные анализы.
Меня таскали по разным кабинетам, чтобы обследовать.
Тело быстро восстанавливалось.
2 месяц. Реабилитация.
Меня перевели в отделение восстановления.
Училась сидеть. Потом стоять. Потом делать шаг.
Мир сжимался до одной задачи: дойти до двери и не закричать от боли.
Физиотерапевт по имени Андрей был терпелив.
Он говорил: «Ты сильная».
А я сжимала зубы и говорила: «Нет. Я просто упрямая. Это не сила».
Я не хотела быть сильной. Я хотела быть целой. А этого уже не было.
Психолог приходила, оставляла брошюры. Я не открывала. Мне хватало собственного ада.
Я была уверена, что смогу справиться сама.
3–4 месяц. Медленный прогресс.
Я уже могла ходить по палате. Потом по коридору.
Рука всё ещё болела, но я научилась снова держать чашку кофе. Коряво писала, но со временем я смогла писать понятные буквы, не растягивая одно слово на пол страницы.
На третьем месяце я впервые посмотрела в зеркало.
Шрам на скуле. Синяк под глазом. Бледность.
— Ты всё ещё ты, — прошептала я.
И не поверила себе.
Люди писали. Кто-то приходил.
Но я не хотела никого.
Лёва...
Иногда я шептала его имя сквозь сон.
А потом — ненавидела себя за это.
5 месяц. Первый выход на улицу.
Меня выписали в конце пятого месяца.
Ходила с тростью. На ней были выжжены мои инициалы — медбрат подарил.
Я сделала три шага по улице — и расплакалась.
Не от боли.
От того, как страшно жить заново, когда ты не знаешь, кто ты теперь.
6 месяц. Возвращение домой.
Мне разрешили вернуться в свой дом. Но дали указания продолжать делать упражнения.
Квартира казалась чужой.
Я сняла зеркало с коридора. Я боялась смотреть на себя такую. Со шрамом у шеи. Та царапина, что была на щеке пропала. Но если не одна, то была другая.