У Шутова, наоборот, было почти праздничное настроение. Вспоминая о наметившейся в Москве всеобщей борьбе с физиками-космополитами, Павел Анатольевич испытывал профессиональное удовлетворение, которое возникает у музыканта, вступающего в общую мелодию точно в такт, одновременно с едва заметным взмахом дирижерской палочки.
— Здравствуйте, Ольга Константиновна! — Шутов двинулся ей навстречу. — Очень, очень рад видеть вас снова. Должен сказать, что вы прекрасно выглядите. Честное слово, прекрасно.
— Спасибо, Павел Анатольевич. Я действительно немного отдохнула за эти дни.
— Очень приятно это слышать, — лицо Шутова светилось сразу всем спектром добрых чувств. — Ну а мы не сидели сложа руки: ордер на вашу однокомнатную квартиру готов. Как говорится — лежит в ожидании печати.
Шутов хлопнул в ладони и в радостном порыве потер их друг о друга: большое дело сделали. Но его отрепетированная за долгие годы улыбка не нашла должного отражения на лице собеседницы. Что-то не так. Жди сюрприза.
— Я вам искренне благодарна, Павел Анатольевич, — довольно сухо отреагировала Ширяева, — я никогда не забуду, что в вашем лице я нашла не просто человека, сочувствующего по долгу службы, но и настоящего, бескорыстного друга.
Павел Анатольевич скромно, по-актерски наклонил голову в ожидании окончания длинного благодарственного предложения, чтобы тут же сказать приготовленное: «Ну что вы, что вы!» — и тепло пожать руку Ширяевой.
— Но я — увы! — вынуждена отказаться. И от квартиры, и от трудового договора.
— Что ж так? — мгновенно вспыхнул Шутов.
— Я, к сожалению, вынуждена покинуть этот… гостеприимный город.
— В чем же причина, позвольте спросить? Ширяева глубоко, искусственно вздохнула:
— Павел Анатольевич, у меня в Москве остался в живых единственный родственник. Моя двоюродная тетя. Она ужасно болеет. И никто, кроме меня, ей не поможет.
— Как это — никто?! — активно завозражал Шутов. — А мы? Мы поможем. Какая болезнь? Адрес? Напишите заявление на мое имя. Мы все устроим.
Павел Анатольевич немного горячился и сбивался с запланированного тона.
— Нет, нет. Не уговаривайте меня, Павел Анатольевич. Тут необходимо мое личное присутствие. Внимание, уход и все такое… Вы же понимаете?
Вежливое лицемерие с обеих сторон продолжалось еще несколько минут. Собеседники топтались на месте. Первым шаг в сторону пришлось сделать Шутову.
— Ольга Константиновна, милая вы моя, — расстроенно поведал он, — вы же знаете, что выезд из нашей засекреченной зоны крайне ограничен. Практически — запрещен.
— Но ведь я освобожденная? — удивилась Ширяева.
— Да, да. Конечно… Но… Это между нами, конфиденциально. У нас есть строгое указание: предоставлять таким, как вы, работу по специальности здесь. На месте. С заключением добровольного трудового договора на несколько лет.
— Я не совсем вас понимаю, Павел Анатольевич, — Ширяева теперь упорно пыталась перейти на сухой официальный тон. — Я свободна в своем выборе или нет?
— Как бы это сказать точнее, чтобы не исказить истинный смысл, — Шутов, прогуливаясь, зашел за спину сидящей перед ним женщины. — И да, и нет. Вы уже не заключенная. Вы освобождены из лагерной зоны. Вы теперь перешли в статус вольнонаемной. Но с проживанием на территории общей зоны.
Шутов сделал рукой круговой жест, олицетворяющий невидимую зону.
Ширяева молчала с мрачным и решительным видом, готовая к взрыву.
— К тому же… буду с вами откровенен до конца… Мы имеем на вас определенные виды…
— Какие виды? — Ольга не могла уже сдерживать накипающего раздражения, и оттого вопрос получился резким, как выпад.
Павел Анатольевич не стал отвечать сразу. Он прошелся несколько раз по кабинету, глядя себе под ноги, как будто собираясь с мыслями перед решением важной задачи.
— Ольга Константиновна, я буду с вами предельно откровенен. Хотя, честно говоря, мне это нелегко дается. В данный момент.
— Будьте уж так любезны. Сделайте одолжение.
— Мы прекрасно знаем, — продолжал Шутов спокойным, ровным голосом, не обращая внимания на ее вспышку, — в каком нелегком положении вы сейчас находитесь
— Да? В каком же?
— Ну, вы и сами прекрасно знаете. Конечно, четыре месяца — срок еще невелик. Но ведь что-то надо предпринимать уже сейчас.