Плутовской роман
В тот день, когда Генеральный Секретарь преставился, Валере было 8 лет, и он ходил во второй класс.
Мальчик не понимал толком, кто такой Брежнев. Но ему отчетливо запомнился этот день, они с мамой пошли к соседке смотреть телевизор. Собственно, у них в квартире телевизор тоже был - Рекорд-312. У него был тугой переключатель с громкими щелчками. Каждый такой щелчок заставлял вздрагивать, всегда казалось, что внутри устройства что-то ломается. Особенный страх был за то, что лопнет кинескоп. На тот момент Валера ненавидел переключатель больше всего на свете. Хотя нет, пожалуй, еще больше он ненавидел зубных врачей. В то время они еще лечили без обезболивания и с леденящим душу жужжанием бормашины. Из-за белой двери на весь этаж раздавались отчаянные вопли детей, которым вырывали зубы. На другом конце коридора орали дети, которым вырывали гланды. Заведение называлось детская районная поликлиника.
В тот день они пошли смотреть траурную процессию к соседке, потому что их Рекорд-312 тоже преставился. Он опередил Леонида Ильича. Но ему не полагалось подобных почестей, его просто спустили на пол к стене и еще долго использовали вместо цветочной полки.
Соседка для Валеры была загадочным элементом из другого мира, вызывающим чувство острой зависти. Она была поджарая, задорная и состояла в клубе Досааф. Она небрежно называла невообразимую цифру своих прыжков с парашютом – что-то вроде шестидесяти или семидесяти. Правда, у соседки совсем не было детей. Валера порой выходил на лоджию и тоскливо наблюдал, как вдалеке, чуть в стороне от бесчисленных строительных кранов, возводящих новый спальный микрорайон, на краю города зудят их самолетики, оставляя после пролета белые опускающиеся точки.
Обратно из школы Валера ходил с девочкой по фамилии Шупта. Он носил ее портфель. Наташа ему нравилась, но он абсолютно не представлял, как следует вести себя с девочками. Он совсем смутно припоминал картинку из раннего детства: летний лагерь, малышня, девочки и мальчики вместе моются в душевой, без всякого стеснения. Как потом случилось, что мальчиков изгнали из рая, а девочки превратились в неведомых существ – прекрасных, но непонятных?
В общем, он не придумал ничего кроме, как носить ее портфель. Это казалось одновременно любезно и деликатно. Ведь Валеру с детства все считали воспитанным мальчиком, и он старался поддерживать реноме.
Затейливые фамилии учеников Валеру забавляли. Он еще не знал, что это люди разных национальностей. Удивительно, как много их сгруппировалось в одном школьном классе. Гайлюнас, Гофштейн, Бартули, Лакизов. Даже цыган учился каким-то чудом, правда, недолго, пока его не оставили на второй год (как правило, цыганские дети вообще не ходили в школу). Ну, и Валера Печенюшкин. Школьный класс вполне можно было рассматривать как модель государства. И вели себя дети так же по-разному. Кто-то был тихоней, кто-то балбесом, кто-то вечно задирался. И грустные глаза мудрой учительницы, которая хоть и руководила классом, но понимала что это временное состояние. И что скоро дети отобьются не только от нее, но и от своих родителей.
Кстати, про цыган. К ним в гигантский двор длинной извилистой девятиэтажки регулярно заезжал бородатый цыган на телеге с лошадью и орал что было мочи: «Пу-тыл-ки! Пу-тыл-ки!». Обычно, это случалось воскресным утром, когда многие еще спали и, как тщетно надеялась компартия, все как один мечтали о коммунистическом обществе. И жители торопились, съезжали на лифте, выбегали из подъезда и тащили в авоськах к телеге стеклянную тару. Этой тары скапливалось изрядно, потому как людям свойственно пить, а все напитки в то время продавались в стекле. Кроме молока. За молоком надо было ходить в гастроном с бидоном. Охотнее всего обратно принимались самые распространенные зеленые «чебурашки». В них разливали водку, пиво, лимонад, уксус и еще много чего. В этом случае цыган почти не придирался к внутренней чистоте. Экзотические формы ёмкостей категорически не принимались.
В эти дни школьный друг (Гофштейн) дал почитать Валере детскую смешную книжку про Субастика («Семь суббот на неделе»). Валера проглотил ее за день. Это событие перевернуло мальчику жизнь. Он влюбился в эту книжку в частности, и в юмористическую литературу вообще. Книжку надо было отдавать однокласснику, но Валера до безумия захотел обладать ею. В книжном магазине ее в продаже не было. Тогда Валера взял ручку, листы чистой серой бумаги с потрепанными от долгого лежания краями, и сел переписывать книгу для себя. Его терпения хватило страниц на семь, исписанных детским корявым почерком с пляшущими строчками. Читать их было уже не так интересно, как типографское издание с красочной обложкой и картинками.