— Сеньор Октавио, мне уже под шестьдесят, а это значит, что лучшая и большая часть жизни прошла; скромные мои познания в сей науке дают мне возможность провести остаток жизни не хуже любого испанского гранда, причем и трудов многих не потребуется, ибо главные трудности я уже превзошел во время занятий химией; детей у меня нет, изрядное состояние, коим я владею, унаследует после меня Руфина, моя племянница; с этим наследством, а также с тем, что ей оставил мой брат, а ее отец, она легко сможет найти себе мужа столь же знатного, каким был ее покойный супруг, родовитый андалусский дворянин, и мне умножать ее богатство незачем — а как вы видели, это не составило бы для меня никакого труда, — однако я не делаю этого еще и по особой причине, которую вам открою. В Испании известно, что, кроме меня, нет в наши дни человека, в совершенстве постигшего химию, сведения обо мне уже дошли до ушей его величества, меня усердно разыскивают по всей стране; счастье, однако, сопутствовало мне, и до сих пор мне удавалось скрываться, пустив ложный слух, будто я уехал в Англию. Бегу же я от великих почестей, которыми, несомненно, осыплет меня государь, не потому, что я святой или презираю мирские блага, нет, главная причина в том, что мне не надобно ни почести, ни милости, за которые придется расплачиваться потерей свободы до конца дней и вести горестную жизнь в почетном плену. Но скажу вам больше — его величество ныне ведет войны в разных частях света, расходы огромны, и, чтобы содержать войска, государю не хватает его доходов и того, что привозит флот из Индий; приходится искать помощи у подданных, и, ежели бы меня нашли те, кто столь усердно и неутомимо меня ищет, то, зная, что с помощью моего искусства я легко могу пособить в этой беде, они, схватив меня, сразу же посадят в крепость, которая станет для меня пожизненной тюрьмой; там мне придется все время заниматься только одним делом — трудиться над умножением богатств моего государя и усилением его могущества; я охотно бы дал ему золота раз-другой, но ведь алчность неутолима — люди никогда не довольствуются тем, что имеют; даже если имеют много, они вечно жаждут иметь еще больше. Такова, сеньор Октавио, причина, из-за которой я бегу и скрываюсь; цените, что я ее открыл вам — даже брату своему, будь он сейчас жив, я бы о ней не сказал; однако я полагаюсь на ваше благородство и умение хранить тайну и уверяю, со мной вы будете не в убытке.
Октавио поблагодарил Гарая за дружеские чувства; он ликовал в душе, считая, что теперь весь мир должен ему завидовать. С резонами гостя он согласился — разумеется, Гарая тут же посадят в тюрьму, чтобы он не перешел на службу к другому королю, и он вполне прав, что скрывается. Рассыпаясь в любезностях, Октавио уверял, что готов для него на все, но пока может предложить лишь свое имущество — пусть, мол, отныне распоряжается всем его добром, как своим собственным; однако он, Октавио, умоляет, чтобы Гарай, раз он уже начал показывать свое искусство, не уезжал из Кордовы, пока не просветит и его. Гарай не стал отказываться, только предупредил, что золото, столь драгоценный металл, можно делать не иначе как затратив вначале некое количество золота же и что расходы на создание философского камня будут немалые, — но ежели Октавио желает, чтобы он, Гарай, этим занялся с условием делить прибыль пополам, то он не против.
Генуэзец только об этом и мечтал — он сразу же предложил употребить в дело все свое имущество, а Руфина обещала свою помощь — ведь она, сказал Гарай, кое-что, и даже немало, усвоила из дядюшкиных наставлений.
Итак, договорились начать работу через два дня, установив, что основа «божественного эликсира» (так называют химики чудесное сие снадобье) должна состоять из ртути, замороженной вместе с аконитом, табачным крошевом, цикутой, корнем одуванчика, мочой и экскрементами рыжего мальчика, перегнанными с порошком алоэ, настойкой опия, жабьим жиром, мышьяком, селитрой или каменной солью; однако важней всего, заявил Гарай, это моча рыжего мальчика, а потому он просит Октавио обязательно раздобыть ее. Октавио сказал, что будет искать, и для начала дал Гараю пятьсот эскудо — столько тот потребовал на покупку самых, мол, необходимых для опыта веществ. Необычная щедрость генуэзца объяснялась тем, что он надеялся получить огромные барыши да, кроме того, совсем успокоился насчет своих гостей и твердо решил жениться на Руфине, полагая, что когда она станет его супругой, а Гарай — родственником, то богатство ему обеспечено. Свое решение он задумал объявить, не откладывая, и вечером того же дня, после ужина, повел Гарая в сад и сказал о своих видах. Гарай смекнул, что ему это очень даже на руку, а потому изъявил свое удовольствие и уверенность, что для племянницы будет большим счастьем иметь такого супруга; однако, сказал он, есть одна помеха — придется подождать из Рима разрешения на брак, ибо Руфина, овдовев, от великой скорби, что потеряла мужа, дала обет постричься в монахини, и, дабы обет этот, данный в минуту безумного горя, отменить, они отправили нарочного в Рим к его святейшеству, да еще ему, Гараю, предстоит, мол, совершить поездку в Мадрид за рентой, причитающейся ему с имущества некоего знатного сеньора, который, полагаясь на свое влияние, уже шесть лет ничего не платит; однако он, Гарай, дает слово, что, как только придет разрешение, они начнут переговоры о браке, и уверяет, что племянница всегда повинуется его желанию. Октавио был на седьмом небе, и с этого вечера Гарай стал свободно распоряжаться всем его имуществом.