Дон Педро поблагодарил слугу за эти сведения и, предложив свои услуги в случае какой-либо надобности, простился с ним.
Разговор происходил под вечер; когда они, беседуя, прогуливались по площади, было уже темно, и слуга не мог разглядеть лица дона Педро, который старательно прикрывался плащом.
Влюбленный кабальеро ушел, сильно опечаленный тем, что узнал о предстоящем и решенном замужестве красавицы, — эта печаль да вспыхнувшая в нем страсть не давали ему покоя.
Он решил в тот же вечер посмотреть из укромного места на маркиза и его дочь, для чего прибег к помощи хозяина гостиницы, — тот спрятал его в таком месте, откуда он смог вволю наглядеться, что еще подлило масла в огонь. На другой день маркиз уехал, и дон Педро больше не видел прекрасную Маргариту, так как еще накануне, поразмыслив о своих терзаниях и задумав некую хитрость, решил, что ни в коем случае его не должны видеть днем ни маркиз, ни Маргарита, ни кто-либо из их слуг.
Дорога в Сантьяго трудна, так как все королевство Галисия покрыто густыми лесами; маркиз в день проезжал немного, и дону Педро было ясно, что он и через двадцать дней не вернется, тем паче что собирался два-три дня отдохнуть в Компостеле, дабы набраться сил на обратный путь; поэтому дон Педро, простившись с друзьями и знакомыми, направился к Понферраде, городку, расположенному вблизи столицы, и, не доехав до него четыре лиги, остановился на постоялом дворе; днем он не показывался, а вечером выходил подышать воздухом, избегая, однако, людей, — ни с кем из жителей Понферрады он не встречался, кроме как с хозяином постоялого двора, — с ним дон Педро подружился и открыл ему свои замыслы.
Кроме того, был у дона Педро слуга, с которым он приехал из Вильяфранки, — человек верный и преданный, давно уже у него служивший; дон Педро посвящал его во все свои секреты и любовные дела, однако нынешнюю свою страсть от него скрыл. Фелисиано — так звали верного слугу — видел только, что у его господина какая-то новая забота, что он ночи не спит, все ворочается в постели да вздыхает, но причина была Фелисиано неизвестна; одно было ему ясно: причина эта находится не в Понферраде, иначе дон Педро — ночью ли, днем ли — обязательно улучил бы время повидать свой предмет — раненое сердце не может долго скрывать свою страсть от окружающих, каждый поступок говорит о любовном томлении и изобличает причину. У дона Педро, однако, ничего такого не наблюдалось, хотя страдать-то он страдал в ночной тиши, и Фелисиано это видел; верный слуга много бы дал, чтобы узнать причину, и несколько ночей глаз не смыкал, надеясь что-либо услышать. Не в силах долее сносить молчание господина, Фелисиано, оставшись с ним наедине, повел такую речь:
— Никогда я не думал, господин мой и повелитель, что ты способен быть столь скрытным и таить от меня горести, терзающие твою душу — ведь я всегда был хранителем твоих тайн и помощником в любовных делах; видно, впал я в немилость, ежели ты, томясь любовным недугом и тревогами, скрываешь от меня свои страдания; я вижу, ночами ты не спишь, днем сидишь взаперти, все время погружен в молчание и тяжкую меланхолию, что меня весьма огорчает; уезжая из родного города, ты объявил, будто направляешься в столицу, а сам поселился в этом городке, чуждаешься людей, и я теряюсь в догадках, не понимая, что у тебя на уме; знаю, слуге положено лишь служить своему господину с усердием и любовью, исполнять все желания и приказы, но не пытаться знать больше, чем ему говорят; до сих пор я следовал этому правилу, однако теперь как старый твой слуга, верой и правдой тебе служивший, беру на себя смелость спросить: что привело тебя сюда? Из-за чего по ночам не спишь? Что ты намерен делать в этой гостинице, избегая встреч и бесед, что столь часто, вернее, всегда отвлекает от печалей? Неужто наш хозяин, с которым ты знаком всего несколько дней, стал тебе ближе, чем слуга, прослуживший у тебя годы? Объясни эту загадку, мой совет, возможно, сгодится тебе, как бывало уже не раз.