Он выпрямился на лавке, его взгляд зажегся предвкушением.
— Здоровенный, мощный, дикий бык! В холке взрослого мужика превосходит, размах рогов — во, — и сотник развел в стороны обе руки, показывая длину рогов тура. — Каждый с дубину толщиной!
— Потому-то князю и не след на него охотиться. Чтоб прежде срока к праотцам не отправиться, — наставительно произнес дядька Крут, вмешавшись в бахвальство глупого мальчишки.
Кажется, вняла его словам лишь княгиня. Она до сих пор сидела под впечатлением от услышанного про тура от Стемида. Воевода заметил, как ее испуганный взгляд метнулся к мужу, стоило только заговорить о том, что князю хорошо бы поберечься да на тура в одиночку, как о прошлом годе, не выходить.
Вот и славно. Пусть теперь Мстиславич с бабьими причитаниями разбирается. Авось остудит маленько горячую голову; в другой раз трижды подумает, прежде чем княгине признается, что собирается на лов тура.
Медовое пиво да крепкий квас в тот вечер текли рекой. Вскоре уж многие молодцы захмелели, разговоры сделались громче. Кмети рассадили подле себя пригожих девок, а те и не противились. Воевода загодя вместе с женой отправил в избу своих дочерей. Мол, нечего, на хмельных парней глазеть. Вскоре со своего места поднялась и княгиня. Она что-то сказала мужу, поклонилась слегка всем, кто остался за столами, и неторопливо ушла в терем.
Воевода проводил ее взглядом. Где-то посредине подворья ей навстречу выросла из темноты хмурая Чеслава. Она не сидела нынче за столами, не делила ни с кем трапезу и держалась особняком. Загодя сама отпросилась у князя и вызвалась нести дозор на высокой стене, окружавшей Ладогу.
Девка-в-портках заговорила о чем-то с княгиней, попыталась убедить, но та непреклонно покачала головой и, обойдя Чеславу, продолжила свой путь. Воительница убито, покорно поплелась ей вслед. И куда токмо подевалась вся девкина спесь? Как отрезало, почитай, со дня, когда князь на площади суд творил, а Звениславу Вышатовну смирная допрежь кобылка скинула…
Даже воевода подивился тогда. Чеслава словно чернавка ночевала на полу подле двери в горницу княгини всю седмицу, пока Звенислава Вышатовна не поправилась да не поднялась с лавки.
Чудно как-то. Раньше-то девка-в-портках все нос воротила, приказ князя приглядывать за княгиней исполняла с неохотой. Всем видом показывала, что встал он ей поперек горла. А нынче же… смотрит на княгиню побитой собакой и следует безропотно всюду, куда бы та ни пошла.
Оставив молодчиков допивать квас да пиво, воевода вылез из-за стола. Староват он стал для таких попоек, пора и честь знать. А под вечер так и вовсе мерзнуть начал, ну прям как нежная девица! И ведь меховую безрукавку надел, поддавшись уговорам да причитанием жены. А все одно — холодно было старым костям.
Да уж, считай, свое-то он пожил. Выросли дети, нарожали им с Любавой Судиславной внучат. Двух девок осталось ему пристроить в хорошие семьи, и можно помирать. Князя ведь тоже он вырастил. Из сопливца трех зим отроду превратился в достойного мужа…
Задумавшись, воевода медленно брел от накрытых столов в сторону ворот. По-осеннему ярко светила полная луна на безоблачном небе. На стене горели факелы, освещая силуэты зорких дозорных, не сводящих глаз с темного горизонта. И даже княжеский пир не отвлекал их от дела.
Дядька Крут засмотрелся на звездное небо и потому слегка оторопел, когда перевел взгляд прямо перед собой и увидел со спины женщину, что стояла у входа в одну из клетей в тереме. Совсем уже утратил былой нюх, старый растяпа. Так зазеваться, что проглядеть у себя под носом бабу!
Что-то зацепило его взор, и потому воевода резким движением поправил воинский пояс и шагнул в сторону клети. Он не таился особо — вот еще, станет он в тереме у Мстиславича красться словно тять какой, и женщина вскоре услышала его шаги. Она тотчас обернулась, не скрывая лица, и дядька Крут опешил. Перед ним стояла знахарка, которой никто не видал с того дня, как добрались они до Ладоги! Много седмиц утекло с той поры.
— Здрав будь, воевода, — госпожа Зима улыбнулась ему, словно они расстались вчера.
Судя по лукавству в ее взгляде, изумленный вид дядьки Крута ее позабавил.
— И ты, госпожа, — медленно отозвался он.
Знахарка носила темный, длинный плащ с глубоким капюшоном, который полностью скрывал ее лицо. Заслышав шаги воеводы, она скинула капюшон на спину, позволив двум длинным косам упасть ей на плечи.
В темноте да под серебряным лунным светом всякое могло привидеться, но воеводе показалось, что в косах знахарки за прошедшее время изрядно прибавилось седины. И лицо у нее стало совсем другое. Чужое.