кользнула на встречу с ведуньей, чтобы передать ей злополучный торквес. Князю Чеслава повинилась, да тот даже никак ее не наказал за недосмотр. Пороть, как выпорол бы отрока, верно, не решился: все ж она девка, хоть и в портках. А иного наказания не придумал. Али и не пытался, мысли другим заняты были… Чеслава поправила тяжелый воинский пояс, накрыла его ладонью. Единственный ее друг. Единственный и самый верный. Прикосновение к знаку воинского отличия и доблести всегда придавало ей сил и смелости. Стоило только коснуться теплой, обтрепанной кожи, и Чеслава словно вспоминала, что она не токмо уродливая здоровенная девка, которой пугали детишек, но еще и кметь. И оружие носит по праву. Она стояла позади сидевшей на лавке княгини — как раз ровнехонько напротив воеводы Крута. Ох и жгучие взгляды доставались ей от него. Его бы воля — и не то, что в горнице, во всем ладожском княжестве духу бы ее не было! Воевода и князь также сидели за столом, а вот Чеславе по молодости зим, да и по тому, что девкой простой была, на лавках подле них сидеть не полагалось. Вот и стояла, мозолила дядьке Круту глаза. … — доподлинно тот самый торквес у княгини Мальфриды ты увидала, госпожа? Не в первый раз воевода задавал княгине Звениславе этот вопрос, и ответ ее неизменно был одинаковым. Даже Чеслава уже приморилась слушать! Одно и то же, одно и то же. Поверить он что ли не мог, что знахарка так сильна была? Говорили, конечно, что ведунья его из-за Кромки* вытянула, когда он уж на Калиновом Мосту* одной ногой стоял… Немудрено, что грозный воевода сердцем не принял, что его спасительница такое сотворила. Что тоже диво. Уж коли у самой Мары-Морены его отняла, стало быть, сильна была! Как иначе бы она грозную богиню одолела бы? Чеслава нахмурилась. Надо бы за Крутом Милонеговичем внимательнее приглядеть. Коли он и впрямь ведунье жизнью своей обязан… такие долги просто так не забываются, не прощаются. — Тот самый, — покорно отозвалась княгиня. Была она нынче необычайно тихой. Немудрено. Знала себя виноватой. На второй вечер, как нашли омертвевшей старую княгиню, князь позвал воеводу в свои горницы и Чеславе велел привести Звениславу Вышатовну. Та не покидала женской стороны терема с самого утра, хотя обычно уходила с рассветом и принималась за хозяйственные дела. Чеслава ведь всюду ее сопровождала, потому и знала многое. Многое, да не все, как выяснилось. Дождавшись жену, князь и рассказал воеводе да девке, кто учинил такую жестокую расправу над старой княгиней. Было, от чего в сумятицу впасть! Тогда-то Чеслава и уразумела, почему накануне взметалась Звенислава Вышатовна, когда вошли они в горницу княгини Мальфриды. Отчего бросилась из нее прочь и оббегала добрую половину терема, пока не отыскала в гридницах мужа. И отчего отослала ее, Чеславу, задолго до вечери. — И ты, госпожа, больше ее не видала с того дня, как торквес отдала? Уверена ли ты в том? — воевода все продолжал допытываться незнамо чего от Звениславы Вышатовны, и Чеслава ощетинилась. По правде, не ей на Крута Милонеговича за такое роптать. Сама была хороша! — Довольно, — Ярослав Мстиславич строго поглядел на своего воеводу, и тот осекся, поджав губы. — Довольно спрашивать то, что княгиня уже рассказала. Выходит, князь жене верил. На душе у Чеславы стало поспокойнее. Коли бы он осерчал, вот тогда точно жди беды! Она услышала, как Звенислава Вышатовна тихо-тихо вздохнула, и нахмурилась. Жестокое предательство совершила ведунья с девочкой, которая доверяла ей слепо и безоговорочно. Ну, ничего. Все перемелется, и мука будет. Уж Чеслава это знала как никто. Будет княгине нынче урок на всю дальнейшую жизнь. — Чем ей старая ведьма насолила-то? — воевода все не унимался. — Не случайно же под руку подвернулась. — Может, и случайно, — сказал князь. — Северная, норманнская ворожба. Искала жертву и нашла. — Нет, — воевода Крут покачал головой. — Ну, не просто так она ее выбрала! Нужна жертва — так поди убей козу! Да коли человека, так возьми кого попроще. Не ладожскую княгиню, хоть и вдовую! Коли так посмотреть, то прав был Крут Милонегович. Путника одинокого на дороге подстеречь, бабенку сиротливую — мало ли людей на свете, о пропаже которых никто печься не будет. — Порой нельзя попроще, — Ярослав Мстиславич сжал на столе тяжелые кулаки. Рукава его теплой рубахи были закатаны по локоть, и Чеслава увидала, как вздулись жилы у него на руках. — Если требует грозный бог. — Грозный бог… — воевода огладил седую бороду. — Вот откуда баба, ведающая про норманнскую ворожбу, взялась в степном южном княжестве? — он выразительно постучал себя по лбу: мол, подумай сам, князь. Чеслава подавила неуместную ухмылку. Стучи не стучи, а и тебя ведунья провела! Княгиня подле нее вскинула голову, словно хотела что-то сказать, но передумала и вновь уперла взгляд в широкий деревянный стол. Не токмо воительница это заметила, но и Ярослав Мстиславич. Повернулся к жене и кивнул, прикрыв глаза. — У нее отца Ингваром звали. Так она всегда говорила. Мы еще думали, что имя какое чудное. Не из наших мест, — тихо произнесла Звенислава. По лицам князя и воеводы Чеслава поняла, что они про то не ведали. Ведунью все величали али госпожой Зимой, али знахаркой. По батюшке не обращались к ней. — Это норманнское имя, — сказал Ярослав Мстиславич. — И торквес норманнский. Он хмурился и крепко о чем-то размышлял, сведя на переносице густые брови. — Могла ли она затаить зло на мой род? — спросил князь немного погодя. — С чего бы?! — воевода воинственно вскинулся. — Разве худо ты с ней обращался? Разве не отблагодарил всячески, не дозволил в нашем обозе на Ладогу поехать? Князь пожал плечами, не будучи до конца убежденным. Мол, всякое может быть. Крут Милонегович же в сердцах хлопнул раскрытой ладонью по столу, заставив княгиню вздрогнуть. Задрожали также полупустые чарки с ягодным взваром, что стояли рядком возле кувшина. Благо, хоть его не перевернул. — Да что без толку языками трепать! Найти ее надо и выспросить все. Легко сказать! Ищи-свищи теперь. Ее-то и раньше никто не видал, а теперь уж наверняка затаится где-нибудь. Али и вовсе уедет! Уже меньше по осени, но еще уходят из Ладоги торговые корабли. На любой к купцам можно напроситься. — Стемида по утру отправлю в Белоозеро с дружиной. Не идет добром ко мне воевода Брячислав, так возьму полоном. На сестру свою поглядит да может сговорчивее станет. — Так… — воевода Крут понизил слегка голос и откашлялся, словно что-то помешало ему заговорить, — прямо так ее в горницах оставим? — Прямо так. Ей от этого уже ничего не сделается, — жестко усмехнулся князь. — А ты, дядька Крут, достань мне эту знахарку хоть из Нави*. Я хочу ее видеть. Помедлив, тот кивнул. Верно, легче самому было вновь к Калиновому Мосту отправиться, чем такой приказ князя исполнить. — У меня долг перед ней. Она меня к жизни вернула, — помолчав, все же добавил воевода. — Ну, тебя убивать я ее и не прошу, — еще ожесточеннее отозвался князь. Да-а. Давненько его таким Чеслава не видала. Почитай, ни разочка за целую зиму, которую она прожила на Ладоге. — Довольно нынче. Благодарю за совет, дядька Крут, — князь Ярослав поднялся с лавки, оттолкнувшись ладонями от столешницы. Залпом он осушил чарку с остатками ягодного взвара и поглядел на воительницу. — И ты ступай, Чеслава. Буркнув что-то на прощание, воевода вылетел из горницы вперед девки, словно боялся, что та пролезет первой. Но она сперва поклонилась князю да княгине и лишь потом вышла за дверь, оставив госпожу под присмотром мужа. Госпожу. Несколько седмиц назад Чеслава ее иначе называла в мыслях. Стыд и срам вспоминать! Неслышно ступая, она прошла по спящему, тихому терему. Наступил уже глубокий вечер, и даже холопы с теремными девками давно разошлись по своим закуткам да клетям. Пахло теплым, сухим деревом и хлебом. Добротно протопили в первый раз терем, вскоре после Таусеня. Кто бы сказал Чеславе, что привяжется она так к одному месту. Не восхочет никуда уходить. Попросившись к Ярославу в дружину и выдержав все насмешки да испытания, она дала себе зарок. Потерплю одну зиму, а там поглядим. Не полюбится — уйду. Раньше она так всегда и поступала. И когда князь назначил ее в няньки за сопливой женой приглядывать, взыграло гордое, молодое сердце. Уйду, порешила Чеслава. Зиму пересижу и по весне уйду. Осенью негоже удачи на дороге искать. Нынче же… Не такой уж соплячкой оказалась новая княгиня. А когда чуть не зашибла ее из-за гордыни своей да злости, затмившей глаза, Чеслава перепугалась так, как не боялась уже очень, очень давно. Да она князя Ярослава не испужалась, когда тот велел ей против него выйти, силушку свою испытать. А тут. Никого не любила Чеслава уже много, много зим. Привязалась, прикипела к князю, который был к ней добр. Он один из всей дружины ни разу не посмеялся над ее уродством. Она служила многим князьям, и Ярослав оказался первым, кому совсем не было дела до ее лица. Токмо до того, крепка ли ее рука, да как далеко может пустить стрелу из лука. Со временем к шуткам остыли и гридни с кметями. Князь их не смеялся, стало быть, и им не пристало. Воевода Крут — и тот не насмешничал! Терпеть ее не мог за то, что девка, что все обычаи для него священные одним лишь своим видом порушила. Кривился вечно, едва завидев, но не потому, что была она уродлива. Над этим воевода не потешался. А потом сопливая княгиня, едва поднявшись с лавки п