А потом муж посадил ее себе на колени и принялся медленно расплетать ее длинные, тугие косы, и Звенислава позволила себе раствориться в его скупой, но такой желанной ласке.
Интерлюдия. Робичич
Ярославу не спалось. Он вслушивался в тихое дыхание спящей жены и рассматривал высокий деревянный сруб над головой. Распущенные волосы Звениславы разметались во сне, их пушистые кончили щекотали ему грудь. Ленивым движением он смахнул их на меховое одеяло, в которое куталась его жена. Ему же было нынче жарко. Он повернулся на нее поглядеть. Даже в тусклом свете лучины на ее щеках все еще виднелись веснушки. Он протянул руку и почти невесомо погладил ее по щеке: там, куда отбрасывали длинную тень пушистые ресницы. Почувствовав его прикосновение, она нахмурилась и завозилась, но не проснулась. Лишь посильнее ткнулась носом в теплый мех. Надо бы велеть шибче потопить терем, подумал Ярослав. Звенислава ничего не говорила, но привыкшая к степи, она мерзла на Ладоге.
Он отвернулся от жены, решив больше ее не тревожить. Пусть спит. Немало ей выпало горестей. Ярослав вновь перевел взгляд на порядком опостылевший деревянный сруб. Будучи одинцом, сколько бессонных ночей он провел, рассматривая на нем узор? Он знал все трещины и выбоины, и перечислил бы их с закрытыми глазами. Поначалу после свадебного пира он засыпал, слушая размеренное, спокойное дыхание Звениславы. Но слишком многое навалилось и на него. Княжья ноша тяжела, и Ярослав вновь позабыл про сон.
Дурные мысли всегда приходили к нему по ночам. Вот и нынче он принялся вспоминать давние времена, после которых уж много воды утекло.
Из той поры, когда бегал по двору еще в детской рубашонке, он крепко запомнил лишь два дня. Первый, когда оторвали от мамки да привезли в ладожский терем. Второй — когда вручили детский меч. Он его тут же и уронил, потому как деревянная палка оказалась неожиданно тяжелой. Пестун, дядька Крут, отвесил ему тогда подзатыльник. Где это видано, чтобы добрый воин меч ронял? А доброму воину токмо-токмо пошла четвертая зима.