Пока госпожа Зима раздумывала над ответом, а княгиня не отводила от ее лица внимательного взгляда, воевода вновь заговорил.
— Может, ты эдак к брату своему пробраться удумала? Так сразу тебе говорю, я костьми у его клети лягу, а тебе к нему подойти не дам.
— Не ведаешь ты, воевода, за какое дурное дело ты Бёдвара защищаешь, — она печально покачала головой. — Он и волоска с твоей головы не стоит, а ты все — кости да кости. Я же не слепая. Вижу, что ополчился ты на меня.
— Довольно! — Звенислава вмешалась прежде, чем поспел дядька Крут ответить. — Воевода прав, госпожа. Зачем ты пришла нынче в терем, коли жила все время в княжестве?
— Я еще не все долги своей сестре выплатила, — туманно объяснила знахарка. — Нет, ее я не трону больше, — поспешила она добавить, заметив, как помрачнела лицом княгиня. — Это уже ни к чему.
— Воевода верно говорит, — Звенислава снова кивнула в его сторону. — Воеводу Брячислава в клеть посадил Ярослав. Ему и суд над ним творить. Уходи, госпожа, подобру-поздорову, коли пришла ты в терем, чтобы к верной ворожбе воротиться, — она говорила звонко и твердо, и в пустоте горницы ее голос возносился на самый верх, под деревянный, узорчатый сруб, и терем был свидетелем ее слов и обещаний.
— Я пришла не ворожить, государыня, — уже второй раз она назвала так Звениславу, заставив ее сердце биться чаще. Что-то особенно было в том, что исходило это обращение именно от Зимы Ингваровны. — Я ни трону ни Фриду, ни Бёдвара. Могу кровью своей поклясться.
— Не нужно, — против воли Звенислава поежилась.
Из уст знахарки слова о клятве на крови воспринимались особенно пугающе.
— Тогда скажи, зачем ты пришла? — в третий раз спросила она, понимая, что незваная гостья всячески избегала прямого ответа.
— Придет время, когда тебе понадобится моя помощь, — все также туманно ответила знахарка. Ее глаза-льдинки не выражали, но смотрела она прямо на живот княгини, прикрытый поневой, рубахой да длинной свитой.
Звениславе сделалось страшно. Помыслила, может мерещится ей всякое уже? Тревожится она непрестанно, о муже да о дитя, которое носит под сердцем. Вот и мыслил, что всякий встречный уже проведал, что она в тягости, да глядит токмо на ее чрево.
— Я сказала, что не выплатила сестре все долги. Остался еще один. Поэтому я здесь, — знахарка вновь завела запутанные речи. — Прошу, государыня, дозволь мне остаться. Я хочу подсобить.
Звенислава хотела сказать: нам не нужно, чтобы ты подсобляла. Но вместо этого из ее рта будто само вылетело.
— Оставайся, Зима Ингваровна. Обманешь — прогоню.
Княжий отрок VIII
Довольно скоро Горазд уразумел, что не напрасно старики ворчали, обсуждая замысел князя отправить в поход, не дожидаясь весны. Да и не токмо старики. Воевода Крут хмурился и кряхтел, пока обходил повозки с запасами, которые предстояло тянуть на себе низким, крепким лошадям. Сотник Стемид ему вторил: ударял носком кожаного сапога по высоким колесам, пробовал на крепость деревянные оглобли.
Не зря по зиме не ходили в походы.
Но светлые Боги были все же к ним добры, потому что уберегли от дорожной распутицы и лютых морозов. Стало быть, услышали княжью просьбу, уважили. Не напрасно князь и свою кровь на жертвенный алтарь пролил, а ведь редко такое случалось: нынче вот и по осени еще, когда дружина вернулась на Ладогу из далекого южного терема Некраса Володимировича.
Но даже хоть и благоволила им погода, и не было лютого ненастья, все одно, лошади, повозки и люди разбили скованную морозцем дорогу до вязкой, липкой грязи, что тяжелой кучей оседала на сапогах да деревянных колесах.
Смирные лошадки упрямились, увязали копытами в мокрой земле, и приходилось их подгонять. Кое-где под слоем снега скрывались тяжеленные камни, и коли наезжала на них повозка, то на день пути отставала она от всего отряда, пока рукастые молодцы чинили треснувшие перекладины.
Разлетавшаяся из-под сапог грязь оседала на плащах да портках, и порой пачкала щеки да волосы, коли проносился мимо кто конный. Чаще всего дружина шла молча, хотя Горазд привык, что кмети переговаривались али пели песни иной раз. Нынче им всем было не до веселья: одолеть бы дневной переход, да добро. Шутили да смеялись в основном поутру, когда токмо выдвигались в путь, отдохнув накануне.
Верно, единственным, кто и тени недовольства не выразил, был князь. Ему и не должно. Верхом на Вьюге он скакал то впереди, то позади войска, отправлял во все стороны дозорных, а на вечерних привалах дольше всех задерживался у костра или широким кругом обходил разбитый на ночь лагерь.