— Первый слушает.
— Владимир Ильич, у меня чрезвычайно важное предложение. Если оно будет реализовано, мировая революция получит новый импульс, а то она как-то незаслуженно затухла. Дело в том, что Феликс Эдмундович…
— Знаю, знаю. Сколько ты уложил, Уншлихт?
— Девяносто восемь контрреволюционеров, Владимир Ильич. Можно было бы еще больше, но…
— Знаю, знаю, можешь не продолжать. Завтра в восемь вечера я тебя жду.
Раздались гудки, а Мойша долго не выпускал трубку из рук, а потом трижды поцеловал телефон и пустился в пляс. Если Феликс…, если Ленин…, то почему бы навечно не занять главное кресло? Уншлихт все бросил, сел в автомобиль и объехал почти все церковные храмы Москвы. Впечатление было такое, что Уншлихт, как и железный Феликс почти всю ночь не спал и как это не удивительно, но, ни трупы, ни отрубленные головы, не беспокоили: перед его глазами было желанное кресло второго палача страны Дзержинского.
Едва рассвело Мойша умчался на работу, проверил подвал, но там томились в ожидании смерти только три человека. Мойша не стал руки пачкать, а просто велел охраннику прикончить контрреволюционеров, а трупы увезти загород и бросить бездомным собакам.
И вот вожделенный кабинет Ильича-палача.
— Садись, Мойша, докладывай, — произнес Ленин, не глядя на него.
— Не могу.
— Садись, садись, в ногах правды нет. Революционеры всю дорогу трудятся: устают ноги, руки, вот и ты работаешь, порохом от тебя несет, значит работаешь.
— Не могу, Владимир Ильич, ноги не сгибаются. Передо мной гений, человек, который получил десять пуль в живот и пять в шею от эсерки Каплан и выжил на счастье мировой революции и всего человечества.
— Ладно, Мойша, докладывай, зачем пришел, можешь и стоя, если ноги у тебя — ноги революционера.
— В целях оживления мировой революции предлагаю национализировать все церковные храмы и вагоны с золотом отправить пролетариату западной Европы для возобновления борьбы с капитализмом. Но…, сейчас одну минуту. — Мойша порылся в карманах брюк и извлек бумажку. — Тут написано следующее: «Мы требуем полного отделения церкви от государства, чтобы бороться с религиозным дурманом чисто идейным и только идейным оружием, нашей прессой, нашим словом». Какой контрреволюционер мог такое написать?
— Это я написал, Мойша, — расхохотался Ленин.
— Это написал сам Ленин? Не может быть. Но если это сам Ленин…
— Мойша, ты не знаешь Ленина. Согласно историческому материализму, детерминизму и всякого «изму» мы думаем так, как складывается ситуация. Уже завтра Ленин откажется от этого лозунга и выдвинет новый — беспощадная борьба с поповщиной, национализация имущества церквей и передачи этого имущества немецкому и французскому пролетариату. А ты, однако, хитрый Мойша и умный как всякий еврей. Как ты до этого дошел? В данном конкретном случае ты мыслишь параллельно со мной. Готовь свою банду, которая могла бы собрать все золото церквей. Га…га…ага…аа! Все, Мойша, я очень занят.
Да, действительно Ленина мало кто знал. Даже соратники не знали его и потому дрожали перед ним всякий раз, зная, что уже через час он может изменить любое свое решение. Для вождя не было ничего святого. Ни Россия, ни ее национальные традиции и культура его не интересовали, они просто для него не существовали.
А церковь вела себя тихо. Ни в одном храме, ни один священник не произнес худого слова в адрес коммунистической инквизиции. Мало того, сам Патриарх Тихон отказался благословить белое движение, против кого так яростно воевали большевики. Тихон хотел встретиться с Лениным по поводу Троице-Сергиевой лавры, которую вождь превратил в музей атеизма. Ленин с попами не возился, за исключением попа Гапона, которого снабдил оружием еще в 1905 году для дебоша на Дворцовой площади в Петрограде.
Ленин знал, что в России 80 тысяч храмов с огромными богатствами. Он выжидал благоприятного момента, чтоб нанести по церкви решительный удар. И тут, к великой радости вождя, грянул голод. После уничтожения так называемых кулаков, ожидать иного было глупо. Великий народ стал расплачиваться за то, что в 17 году поверил обещаниям маразматика с бородкой о рае на земле. Ученик Ленина Сталин тоже организует голод лет десять спустя, но скроет это от мировой общественности, а голод организованный Лениным был, как на ладони. Тем более, что он охватил 25 миллионов человек. Мировая общественность забеспокоилась и проявила готовность помочь несчастным. Не остался в стороне и Патриарх московский и всея Руси Тихон. Он обратился с воззванием к России. «Падаль для голодного населения стала лакомством, но и этого лакомства нельзя достать. Стоны и вопли несутся со всех сторон. Доходит до людоедства».