Каннибализм был для многих единственным выходом. Дошло до того, что жители начали воровать друг у друга запасы человеческого мяса, а в некоторых волостях для пищи выкапывали покойников. Каннибализм во время голода в Поволжье уже никого не удивлял.
Весной 1922 года по данным ГПУ в Самарской губернии было 3,5 млн. голодающих, 2 млн. — в Саратовской, 1,2 млн. — в Симбирской, 651,7 тысячи — в Царицынской, 329,7 тысяч — в Пензенской, 2,1 млн. — в Татреспублике, 800 тысяч — в Чувашии, 330 тысяч — в Немецкой коммуне. В Симбирской губернии только к концу 1923 года был преодолен голод.
Губерния для осеннего посева зерновых получила помощь продовольствием и семенами, хотя до 1924 года суррогатный хлеб оставался основной пищей крестьян. По данным переписи, проведенной в 1926 году, население Симбирской губернии сократилось, примерно, на 300 тыс. человек с 1921 г. От тифа и голода погибло 170 тыс., 80 тыс. было эвакуировано и, примерно, 50 тыс. бежало. В Поволжском регионе по самым скромным подсчетам погибло 5 млн. человек.
Позже в Поволжье в 1932–1933 гг. гений всех народов, академик всех наук, доктор, профессор без среднего образования, великий, мудрый, усатый отец всех рабов СССР Иосиф Джугашвили инициировал голод не только в Поволжье, но и в других районах страны. Все проходило по той же ленинской схеме. Евреи, работавшие на прежних должностях при Сталине, возликовали. Их отец иудей Бланк (Ленин) отказался от полного уничтожения русских рабов, а его ученик возобновил тактику Бронштейна.
Ленин потирал руки. Открытие Павлова сработало. Ленин победил. Теперь бесхвостые белые обезьяны были покорены полностью и окончательно: они стали духовными рабами навечно. И плодили рабов, поскольку ленинское духовное рабство внедрилось в их гены. Он доказал своим соратникам, членам Политбюро, что не идея Бронштейна воплотилась, а его — Ленина, и таким образом еще выше поднял свой авторитет. Они теперь открыто стали его восхвалять, и объявили убийцу земным Богом.
А куда было деваться голытьбе, тем же гопникам и прочему пролетариату? Только кричать «ура» и хлопать в ладоши.
17
Апфельбаум-Зиновьев докладывал на одном из пленумов «О состоянии голода в Поволжье». Члены архипелага слушали ужасающие цифры без особого интереса, если не сказать равнодушно: кто чертил крестики-нолики в записной книжке, кто перешептывался, кто посапывал. Один Ильич нервничал. Вроде цифры радовали, рабство постепенно, но неукоснительно внедрялось без каких-либо возражений, без кнута и, главное, без агитации и пропаганды. С другой стороны, голодающие демонстрировали совершенно другое положение дел. Они, молча, голодали, убивали скот и иную живность, а когда все это кончилось, поедали мертвых — детей, стариков и тех, кто добровольно, раньше срока уходил в коммунистический рай, но не сдавались.
Рабочий класс едва держался: продовольственные карточки сплачивали людей, тут хорошо зарекомендовала себя пропаганда, дескать, партия забоится о каждом человеке персонально и активно строит коммунизм.
С другой стороны цифры, которые приводил Апфельбаум, стали раздражать вождя. Разве может такое быть, чтоб вся страна голодала? А кто же будет строить коммунизм?
А Апфельбаум называл одну цифру страшнее другой.
— В районах Поволжья полностью отсутствует медицинская помощь, нет медикаментов, нет продуктов питания, употребление в пищу всякого рода суррогатов и падали больных животных, и даже людей, порождает громадную заболеваемость населения на почве голода. Заболеваемость выражается главным образом в виде крайнего истощения, дизентерии и отеках, опухолях, а также тифа. Многие люди настолько опухли, что совершенно обезличены: руки-ноги, как подушки, лицо налито, едва глаза видны. Есть деревни и села, где все жители лежат в лежку, то есть повально. Заболеваемость выражается в следующих цифрах:
Данные за июль:
сыпной тиф- 159 человек;
брюшной тиф —1515;
дизентерия-5 686;
истощение-2050
Данные за декабрь:
сыпной тиф- 2035;
брюшной тиф-1690;
дизентерия-17031;
цинга-4236;
истощение —16263.
Как видим, данные увеличиваются с каждым месяцем в разы. Это приведет…
— Товарищ Апфельбаум! позвольте вам не позволить вести наклеп на советскую республику, — воскликнул Ленин и направился к трибуне, чтобы удалить докладчика и занять его место. — Ну, допустим, в январе эти люди умрут, ну и что же? они умрут с достоинством… за советскую власть, за то, что мы их освободили от помещиков и капиталистов, на которых они трудились день и ночь практически бесплатно. Хорошо бы еще такой плакат… нарисовать, растиражировать во всех газетах, назвав его так: «Советская власть шагает по Поволжью и по всей Сибири, и по всей стране, включая Украину». Есть у нас художники? А вот один, в углу босой, в рваных штанах. Работайте, товарищ, работайте, зарабатывайте на хлеб. А бравировать какими-то цифрами на заседании Политбюро, это… пахнет уклоном, товарищ Апфельбаум. Ты, Гершон, подвергнешься порке. Лично от меня. Вместо того чтобы прийти в восторг, как умирают русские крестьяне, которым я обещал землю, ты несешь нам тут какую-то мрачную информацию. Снимки у тебя есть?
— Полно, — брякнул бедный Гершон и тут же пожалел, что у него это вырвалось, но уже было поздно.
— У тебя еще снимки?! сжечь! Немедленно! Это провокация, это стремление дискредитировать советскую власть. Нет, не получится, господа! Наши враги на западе могут истолковать их по-своему и не в нашу пользу, не в пользу пролетарской революции, ради которой все мы рисковали жизнью. У меня до сих пор болят шейные позвонки: Лейба всем своим грузом давил мне на эти позвонки во время штурма Зимнего, оберегая вождя мировой революции от всяких случайностей. Он истинный друг, а ты, Гершон, отклонился влево, нет, вправо. Впрочем, садись, Гершон и сиди тихо, как мышь, когда коты рыскают по дому. А я, товарищи, с очередным предложением. Эта смертность… должна послужить для взлета нашего, только что зародившегося государства. Ведь как получается: люди умирают и они умирают с достоинством, а государство остается, и мы руководители этого государства тоже остаемся, чтобы построить коммунизм. Продразверстка нам ничего особенного не дала, мы что-то упустили, где-то недоработали, у нас не хватило бдительности, принципиальности в выполнении приказов свыше, требующих немедленной расправы с кулаками; и только Тухачевский применил газ и подавил кулацкие мятежи. Но это нам принесло потери и даже брюзжание западных газетчиков. А голод принесет нам пользу. Должен принести. Этого требует революция, этого требует народ. И потому во имя всех трудящихся, которых мы освободили и дали им землю, я прошу Политбюро принять решение о национализации имущества церквей, монастырей и всяких там богоугодных заведений, коль мы бога свергли с небес и можем его заменить земным богом на радость мирового пролетариата.
— Кроме синагог, кроме синагог, — завопили евреи, члены Политбюро, массируя те места, где у них раньше росли пейсы…
— Ни синагоги, ни мечети, ни костёлы, ни униатские церкви мы трогать не будем! пусть себе молятся. Я имею в виду православную, русскую церковь как наиболее реакционную. Православие — это… что-то русское, помещичье, что-то реакционное, кулацкое, что-то от русского темного мужика, мы этого мужика называем дрянью, а товарищ Бронштейн, вообще, назвал русских бесхвостыми обезьянами и предложил их уничтожить с последующим заселением освободившейся территории евреями, но я пока предложил ему воздержаться и даже временно снять этот лозунг. Коба, ты с ним переговори как-нибудь на досуге и внуши…
— Моя ему сдэлат харакири, — отозвался Сталин из последних рядов.
Троцкого бросило в жар. Хотя в партийной иерархии сам он числился вторым человеком после Ленина, — он был таким же жестоким и так же признавал первенство еврейской нации над другими народами, и где-то даже старался перещеголять Ленина, — но он стал замечать, что Сталин… этот спокойный, молчаливый грузин, все ближе и ближе подбирается к Ленину и как бы становится его правой рукой. И это происходило независимо от самого Ленина: Ленин не хотел этого, но Сталин, подобно пауку, заманивал Ленина в свои сети, видя в нем жирную муху. Кроме того, любое слово, сказанное в его адрес, которое ему могло не понравиться, Сталин прятал в глубины мозговых извилин, хранил его там до поры до времени, но так, что в любое время мог извлечь это слово, придать ему нужную окраску и превратить его в копье. Если сам Троцкий забывал обидные слова или превращал их в шутку, то у Кобы все происходило наоборот. И это было страшно. Этот молчаливый взгляд говорил о многом, но никто из членов Политбюро не мог точно знать о чем.