Похороны у Кремлевской стены состоялись без отпевания, без попов, в гробовом молчании, будто хоронили соратника, умершего внезапно. Ленин смотрел на величавую, незыблемую стену и думал, что неплохо было, если бы и его здесь похоронили рядом с Инессой, хотя, когда-то раньше он выказывал желание быть похоронен рядом с матерью в Питере. Но какая разница: слово дал, слово взял. И не это главное. Главное то, что… самому от этой проклятой смерти не уйти, следовательно, надо спешить, спешить и спешить — стрелять, стрелять и стрелять. У Ленина стали подкашиваться ноги. Товарищ Надя, она сейчас в трудную минуту была рядом, взяла его за руку и сама обняла его сгорбленные плечи, чтобы он не упал, не опозорился, и увела его в Кремль.
Если отбросить то, что товарищ Надя нарушила вековые традиции, в какой-то степени наплевала на свою гордость и мораль, согласившись жить втроем в одной семье, то ее можно считать образцом верности и преданности своему мужу. Такого образа трудно найти в мировой литературе. Это только у мусульман несколько жен, да у Соломона, как мы знаем, было сорок жен, только никто не может дать ответ на простой, пусть наивный вопрос: а как же он с ними со всеми справлялся? Должно быть, Надя все это знала, простила многоженство великому революционеру, и осталась верной ему до конца жизни. А сейчас, когда он остался один, стала проявлять еще больше заботы: из жены превратилась в мать, считая вождя мировой революции беспомощным ребенком.
Надежда Константиновна не отходила от койки, когда этот злой ребенок был парализован и только мычал. Она стала его учительницей, кстати, самой успешной, именно она научила его произносить два великих слова «так, так» и, опираясь на ее плечи, передвигать левую ногу, потому-что правая не работала. Именно она стояла рядом, когда палач России испускал дух, дабы стать ее кумиром.
33
За миллионы жизней, загубленных в Гражданской войне, за голод, организованный большевиками, за миллионы расстрелянных и повешенных, за грабеж церквей, монастырей, других богоугодных заведений, к палачу русского народа, рожденного большевизмом, стала приближаться неминуемая расплата. Того, кто посылал эту расплату, нельзя было ни расстрелять, ни повесить: бой сатаны с Богом не мог закончиться победой сатаны.
Некоторые исследователи биографии кровавого вождя пытаются смягчить жестокость и бесчеловечность палача его болезнью, но нам, потомкам, совершенно безразлично, по каким причинам, что руководило убийцей, был он в отличном состоянии или у него болела голова, когда он требовал расстрела, ни в чем не повинных людей. Известно, что когда он отдавал команду «расстрелять, непременно расстрелять» безоружных, согнанных в подвал несчастных и тут же как ни в чем не бывало, шутил, смеялся, играл с кошкой или баловался с Инессой. Болела ли у него голова в это время, или он был на верху блаженства, никого не должно интересовать.
Надо полагать, что болезнь Ленина в возрасте чуть больше пятидесяти лет, состояли из двух частей — болезни духовной и потом уже физической. Боль духовная была не менее тяжкой. Она действовала на психику, на сердце, на мозг, а за этой болью потянулись и физические недуги.
Почти всю жизнь Ленин был жалким эмигрантом, жил на пенсию матери, на награбленные деньги и пожертвования меценатов, и даже на гонорары писателя Горького, довольно серого и скучного, чьи произведения, как и произведения Ленина, насаждались большевиками насильно во всех учебных заведениях, возносились пропагандой до небес. А так, редко кто их читал, движимый духовной потребностью. И все же Ленин мечтал о другом, а эти мечты, как ему казалось особенно в последние годы, отдалялись все дальше и дальше от реальной жизни.
И вдруг… победа над огромной страной, он стал ее вождем, успешно расправился с неверными. Что такое тринадцать миллионов безвинно повешенных, расстрелянных? Россия — великая страна. И соперников у него не было. Все шло к тому, что он слабый физически, трусливый от природы, больной сифилисом, постепенно превращался в коммунистического Фараона. Церкви разрушены, памятники царям и другим великим сынам русского народа снесены, а скоро повсюду появятся памятники ему — великому пролетарскому вождю. Многие города будут носить его имя, а Москва, обезумев, возвела ему свыше ста памятников в одном городе.
И вдруг глубокая трещина. Мировая революция, на которую он так надеялся, не состоялась. Мало того, ее замысел был наголову разбит. Народы западного мира отвергли ее, а вместе с ней и несостоявшегося вождя этой, так называемой, мировой революции.
А тут еще и болезнь начала прогрессировать. Возможно, сифилис стал поражать его мозг.
Все началось с нарушения сна: вождь стал плохо засыпать, а посреди ночи просыпался и больше не мог заснуть. А когда после снотворных таблеток засыпал, являлись кошмарные сны. Вот он в чем мать родила, погружается в красное море. Вода теплая, в некоторых местах горячая, оказывается, что это кровь убиенных, а он плавает легко, даже руками не машет. Поодаль отрезанные головы, одни смеются, плюют в его сторону, другие грозят возмездием. А он бесстрашный, плывет все дальше и громко произносит: ми…овая…эволюция. Тут окровавленные головы окружают его и скалят зубы. Это опасно для жизни, да и море крови его уже не держит на поверхности. Он кричит: Надя!!! и просыпается. Надя тут, как тут с полотенцем в руках бросается к кровати, вытирает влажный холодный лоб и спрашивает:
— Володя, что тебе приснилось? ты видел дурной сон. Все хорошо, успокойся, милый. Можешь не рассказывать. Рассказывать сновидение сразу же после сна нехорошо — сон может стать явью. Может, попьешь чаю, кофе тебе запретили, кофе нельзя. Даже я не пью. В знак солидарности.
Володя хочет поблагодарить супругу за ее внимание, но язык не повинуется, да и мысль ускользает, и вдруг в Надежде Константиновне он видит образ Инессы.
— И…и…и, — мычит он и глаза его начинают светиться и он тянет левую руку, чтобы к ней прикоснуться.
— Я не Инесса, я — Надя, твоя законная супруга, твой верный товарищ, а Инесса всего лишь любовница, тварь паршивая (два последних слова Надя произнесла шепотом).
— И…и…и, — пытается выговорить муж, но ничего не получается.
— Инесса…ее нет в живых, она умерла, мы похоронили ее.
— Пр…, пр…, Нннн.
— Прощаю, Маркс с тобой. Бога ты не признаешь и мне не велишь.
— М.М.М. Макс, Макс, — вдруг произносит Ленин, а Надя при этом хлопает в ладоши.
Володя выпил слабо заваренного чая, и его лицо озарилось улыбкой. Надя воспарила духом: ее Володя редко, когда улыбался. Он улыбался так, только слушая Вацетиса либо Троцкого, когда те докладывали как юнкеров живыми, связанными по рукам и ногам, кидали в паровозную топку или в доменную печь, но Надя при этом не присутствовала. А здесь — улыбка. Так радуется ребенок солнцу по весне. Она тут же побежала к аппарату и позвонила Сталину, чтоб изложить радостную новость. Коба опечалился, тут же собрался, прихватив с собой цианистый калий, и помчался в Горки.
— Мой рад Лэнын улыбка, очен рад, а то цианистый калий со мной, но нэ буду дават, нэт рэшэний Политбюро.
— Ты, Коба, коварный человек в чем-то похож на меня, только очень грубый и беспардонный. Это мне в тебе очень нравится, — вдруг заговорил Ленин на чистом русском языке. — Когда я прошу, ты не приносишь свой цианистый калий, а когда мне легче и я начинаю надеться, что смогу возглавить мировую революцию, ты несешь. Ты хороший политик, образования никакого, сколько дважды два не знаешь, а пролетарский политический деятель из тебя получится. А твоя грубость — свидетельство необразованности.
— Ти полэтический завещаний написал, обещал мне, — сказал Коба и ударил Ленина по плечу. Ленин сжался и набычился. — Ну, твоя простит Коба, Коба шутка — не далше. Моя приглашает на балкон на фото на история — Лэнын — Сталын в Горках.
Ленин снова ожил и позвал сиделку Надю.
— Лучший костюм, лучшего фотографа. Для истории. Коба, идем.
Ленин сделал попытку подняться, чтоб облачиться в костюм, но зашатался. Коба помог Наде одеть мужа, взял его на руки и вынес, усадил на скамейку. Фотографы уже стояли и клацали фотоаппаратами.