— Прогони всех, Коба, у тебя это хорошо получается. Меня беспокоит один вопрос, Коба, и я не знаю, кому его задать. Придется задать тебе. Троцкий ко мне не приходит, почему не приходит, Коба? вы там… заговор устроили против моего друга Троцкого. А Троцкий еврей, как и я. Ну да ладно, Маркс с вами. Так вот меня беспокоит один и тот же проклятый вопрос. Он архи важный: кем я останусь в истории? насколько будет благодарен мне социалистический мир и все человечество за вклад во всемирную историю? Почему до сих пор нет ни одного памятника вождю мирового пролетариата? Ты знаешь, почему я сбежал из Петрограда? там так много памятников царям, что надо было три года их выкорчевывать. А кто бы это мог сделать? Войска, конечно. Латышские стрелки, а латышские стрелки оказались нужны фронту. Да и пусть памятники царям останутся. В какой-то мере мы тоже цари, хоть и пролетарские, но все же, цари. Далее. Это архи важно. Когда мы начнем переименовывать города и называть их именами вождей мировой революции? Почему не издаются мои книги миллионными тиражами? Ведь это величайшее достижение мысли. Нет ни одного философа на земле, который бы написал так много, так понятно, так просто и в эту простоту вложил столько глубокой мысли. Ты тоже начни писать и членам Политбюро скажи, пусть берут перо в руки. Что это ты выпустил две жалкие статейки и в каждом предложении по пять-шесть стилистических ошибок, я уже не говорю о грамматике. Я знаю, что рабочие пишут мне пожелания скорейшего выздоровления, где эта почта? Вы там организуйте массы, пусть пишут — это бальзам на душу.
— Моя думат: нэлза Лэнын трэвожит. Тэпэр я вижю Лэнын живой, писма трудащихся ти будэш получат. Город Петрогоград будэт называтся город Лэнынград. Ми готовит такой матэриал. Ти готов полэтичэский завэщаний.
— Коба, не торопи события, — сказал Ленин. — Я уже передумал. Мне дня два-три и я сам выйду на работу, Коба, ты и так занимаешь высокую должность в партии, грех жаловаться, Коба. И еще, Коба. Может, это сифилис, а, Коба? Он сверлит мой мозг. Сифилис и моя болезнь — это тайна истории. Что будет, если пролетарии всех стран узнают, что вождь мировой революции обычный сифилитик, а, Коба?
— Это ест дурной новост, — произнес Коба и стал вытирать ладонью влажные усы. — Твой жэна знает, твоя с ней спал?
— Только с Инессой, а после смерти Инессы от сифилиса, бабы не знал: мой детородный орган весь в ранах. А теперь мозг.
Сталин улыбнулся, хоть на душе кошки скребли, он был не менее коварен своего учителя и не подал вида, что огорчен ситуацией, ведь стоит учителю отдать концы и вожжи государственного правления окажутся в его руках. Только этого паршивого Бронштейна-Троцкого надо подальше куда-то отправить на этот период. Что творилось в душе этого человека, не мог знать еще более коварный и прозорливый его учитель Ленин. Сталин поднялся первым, давая понять, что торопится. Ленин, и откуда у него взялось столько сил, тоже встал самостоятельно и они оба вошли в столовую.
Надежда Константиновна уже накрыла стол. Коба молниеносно смекнул: что если подсыпать? всему конец, но также, быстро в голову ударила другая, более правильная мысль: рано. Можно ведь попытаться убедить членов Политбюро, что у Ленина нет выхода, что он умоляет дать ему этот яд.
— Спасибо, моя обедат нэ будэт. Сэгодня в шэст засидание Политбюро. Владымыр Илыч, поедем со мной, нам будут рады, — говорил Сталин, а сам думал: твоя скоро умрет, тэбэ осталос всэго нэсколко днэй. Сифилис закончит свою работу.
— Нет, нет, упаси Боже, простите, упаси Маркс и Энгельс, я его никуда не отпущу. То, что он поправился, вдруг прозрел, еще ничего не значит. Это уже было и не раз, — горячилась Надежда Константиновна.
— С женшина нэвозможно спорит. Поправлайса, Илыч.
Коба очень быстро выскочил из столовой, тут же сел в машину американского производства и умчался в Кремль.
Ленин расстроился: Кобе можно, а ему нет, почему? Вдруг что-то ударило в голову так, что он громко вскрикнул. Выбежал на балкон и стал выть, как голодный волк. Он хотел вернуть Сталина, он его звал, но слова превращались в вой. Надя услышала и подумала, что это ее зовут, выскочила на балкон, обняла мужа за плечи и запричитала:
— Я здесь, твой верный друг здесь.
Она уложила его в постель. Ильич вел себя беспокойно, размахивал руками, пытаясь встать, слезы катились по искаженному гримасой лицу. Психическое расстройство затем переросло в страшные физические боли. Надежда Константиновна растерялась настолько, что не знала, кого звать, к кому обращаться, чем помочь знаменитому мужу и вспомнила, что две недели назад он рассказал ей, что Коба обещал достать цианистый калий, чтобы покончить раз и навсегда с безвыходным положением.
— Это он, он, он уже отравил его! помогите! помогите, где врачи, почему никого нет? Володя умирает.
34
В последнее время Ильич стал не только плохо спать, но и больше нервничать. Засыпал поздно после двенадцати, а в три ночи сна ни в одном глазу. То ему казалось жарко, он сбрасывал одеяло, то одолевал холод, потом вскакивал, ходил по ворсистому ковру из угла в угол, подходил к окну, смотрел на старые постройки, чувствовал ненависть к ним и решал, что их надо снести и построить новые на их месте с гербом, и его портретом. Потом тут же забывал об этом и думал, что с Инессой поступил нехорошо, ее все же надо было отправить во Францию, где она могла быть связующим звеном между революционной Россией и Францией, которую надо немедленно освободить от капитализма при помощи штыков и даже отравляющего газа.
Потом садился пить травяной чай с мятой и в пять часов утра ложился, и лежал с закрытыми глазами до тех пор, пока снова не погружался в тревожный кратковременный сон.
А в десять утра заседание Политбюро.
Это Политбюро будет вести кавказец Джугашвили, он говорит медленно, но логически и последовательно, хотя коверкает почти каждое слово. Ничего, пусть учится. А может… после того как пройдет двести лет, нет — пятьсот лет, нет — тысячу лет, он сможет заменить меня на посту лидера освобожденных стран всего мира от ига капитализма. А я буду сидеть в самом дальнем углу, не снимая кепки, будто меня нет на этом заседании. Но потом если надо, если я почувствую, что назревает уклон левый или правый, я поднимусь, сброшу кепку и на трибуну.
Эти мысли так обрадовали Ильича, что он сначала улыбнулся, потом рассмеялся и, не доев яичницу и не вытерев губы салфеткой, залпом выпил чай без сахара и приказал выдать ему новую рубашку и новенький костюм, оставив только старую кепку.
Без пятнадцати десять он уже был в зале заседаний Политбюро. Еще никого не было, а вот Джугашвили уже набивал трубку и встретил Ильича с улыбкой.
— Моя твоя ждат.
— Очень хорошо, Иосиф, это архи важно, — сказал Ленин, ища глазами, где бы пристроиться. — Тебе сегодня вести заседание Политбюро. А я хочу посмотреть, как у тебя получится. Знаешь, мне нужен наследник. Ты… подходишь. Только с речью у тебя проблема. Как ты будешь руководить этими дураками, не зная языка?
Джугашвили медленно вытащи браунинг из кармана брюк и положил на стол.
— Видиш этот штука? он мне поможет. Я половина члэн Политбюро перестрелять, остальной члэн будэт понимат свой вожд даже без слов, — сказал Джугашвили-Сталин, поглаживая усы.
— Ха…ха…ха, го…го…го! — расхохотался Ленин и почувствовал, как ослабевают и подкашиваются его ноги. Джугашвили моментально сориентировался: он схватил своего вождя на руки, как маленького ребенка, и отнес в дальний угол.
— Сидеть здэс! — приказал он и глубоко вздохнул. У него и самого потемнело в глазах. Великая мечта теперь загорелась яркой звездой, ухватилась за сердце и стала колотить его бешеным ритмом. Он тут же занял место за столом Президиума и незаметно смахнул слезу радости.
Зал начал заполняться членами Политбюро. Сталин, сидя в Президиуме, все держал указательный палец у губ, давая понять, чтоб никто не задавал вопросов, чтоб все сидели, молча, никто не высовывался и этот замысел как нельзя удался.