Она вскочила, подбежала к кровати, наклонилась к уху и произнесла:
— Да, да, Володенька, мировая революция уже совершилась, ты только поправляйся и становись у руля мировой революции. И врагов разгроми. У тебя под боком враги, а ты и не догадываешься.
— Ы, ы, ы, — то ли икнулось Ленину, то ли он что-то сказал.
Ленин едва заметно улыбнулся и провел ладонью ниже подбородка, что означало: всех расстрелять. Поскольку у Ленина и глаза были воспалены, он не увидел заплаканных глаз супруги. Но она ему рассказала об этом позже, гораздо позже, когда он немного пришел в себя. Она пожаловалась на Сталина, но тут же, пожалела о своем поступке, поскольку муж очень расстроился, потребовал ручку и бумагу. Пальцы, хоть и с трудом, но сжали ручку, а рука послушно скользила по листу бумаги. Но главное мозг. Мозг заработал.
«Вы имели грубость позвать мою жену к телефону и обругать ее, — писал Ленин своему ученику Сталину, — поэтому прошу Вас взвесить, согласны ли вы взять сказанное назад и извиниться или предпочитаете порвать между нами отношения. С уважением Ленин».
Вождь действительно очень возбудился и разнервничался. Уже на следующий день ему стало плохо, никакого письма он уже написать не мог бы.
А пока он сел диктовать политическое завещание. Почти шесть страниц за несколько дней. Это просто чудо. Зло и желание отомстить Кобе руководило Лениным, но вскоре он успокоился. Будучи возбужденным, политического завещания не напишешь. Он назвал и охарактеризовал много фамилий, в том числе и Кобу Сталина и дал ему отрицательную характеристику. Характерно, что вождь не назвал ни одной фамилии, кого он рекомендовал бы после себя управлять государством и руководить партией. У каждого из перечисленных были недостатки. Даже сейчас прекрасно понимая, что его политическая карьера подошла к концу, он не смог, не хотел назвать имя своего приемника. Он до последнего дыхания видел себя в этой должности.
Ленин отдал Наде текст Завещания, а сам лег почивать. Вскоре пришло извинительное письмо от Сталина. Сталин не медлил с ответом. Но ответ был в неуважительной форме, как бы подчеркивал, что Джугашвили твердый орешек.
«Мой сказал, — пишет Джуга, — Над. Конст. ви нарушайт режим. Нельзя играть жизнью Ильича. Впрочем, если вы считаете, что для сохранения «отношений» я должен взять назад сказанное выше слова, то я их возьму назад, отказываясь, однако, понять, в чем тут дело, где моя вина и чего собственно от меня хотят. И. Сталин».
Но этот ответ Ленин не смог осмыслить: приступ болезни возобновился с новой силой. Несколько раньше, когда больной был в полном сознании, он просил Сталина доставить ему цианистый калий, если нет надежды на выздоровление. Сталин обрадовался и стал думать, как бы осуществить задание, а точнее просьбу, но сейчас, когда Крупская пожаловалась, он вынужден был отказаться от этой просьбы. Мало того, он рассказал членам Политбюро о просьбе вождя.
Все запротестовали, замахали руками, ахали, охали. Да как можно? Гений не имеет права лишать себя жизни, поскольку его жизнь принадлежит пролетариату России и всего мира. Молодец Коба, что доложил, а не тайно от всех тут же бросился выполнить просьбу вождя, который намеревался лишить себя жизни, а пролетариат России и всех стран остался бы сиротой и над всем миром наступил бы беспросветный мрак на длительный срок, измеряемый тысячелетиями.
Сталин еще выше поднял голову. Он прекрасно понимал, что вождь никогда больше не встанет у руля социалистического государства, а, следовательно, ему Генеральному секретарю карты в руки. Вот только этот еврей Бронштейн стоит у него на пути. Надо его отодвинуть, а потом и устранить.
А пока что Ленин мучается бедный. Скорее бы эти мучения окончились и он, Сталин, возьмет руль государства в свои руки. А что касается изоляции, то эту изоляцию надо усилить. Ни одной газеты, ни одного сообщения. Вот Тухачевский не только разгромил мятеж в Тамбове и в окрестностях Питера, но совершил личный подвиг, — лично закалывал штыком раненых, находящихся на больничных койках. Они соревновались с латышом Вацетисом и Тухачевский хотел реабилитироваться за свою неудачу в Польше. Ленин, конечно, был бы несказанно рад такой информации. Но нет, его информировать об этом нельзя. Кроме того, маршал Тухачевский слишком много знает и в будущем сам нуждается в изоляции — вечной изоляции, рассуждал Коба.
Сказано — сделано. Кроме врачей и его, Генерального секретаря Сталина, к Ленину никого не допускали. Эта роль лежала на НКВД, который создал усиленную охрану вождя в Горках. Все в целях безопасности. В этих целях и произошел конфликт с Надеждой Константиновной.
А больной страдал. Когда хоть маленькие проблески сознания появлялись, Ленина интересовало то же самое, что и раньше, — сколько повесили, сколько расстреляли, как идет заполнение концентрационных лагерей врагами народа, где находится русская интеллигенция, как идет национализация хлеба у кулаков, все ли церкви и монастыри очищены от икон, золотых и серебряных украшений, все ли священнослужители расстреляны? У палача, даже больного, не могло быть других мыслей.
Такой информацией товарищ Надя не обладала, и потому ей приходилось сочинять всякие небылицы, дабы утешить воинственного мужа. После длинного рассказа муж только мычал и иногда произносил волшебное слово «так», а потом брал ручку в левую руку, потому что правая совсем не работала, и выводил какие-то каракули, совал Наде под нос, но разобрать это было совершенно невозможно.
Для палача наступили черные дни. Он создал рабовладельческое государство и не терял надежды на всемирную революцию и вот на тебе, все это достанется кому-то другому, а не ему. Трудно гадать, о чем он думал, но по свидетельству самого близкого человека, который не отходил от его кровати ни на шаг, он очень страдал… от беспомощности и от изоляции. Цианистый калий все-таки был проверкой на преданность самого близкого человека Сталина. Возможно, и Троцкий узнает об этом. Но Сталин выдержал это испытание с честью. Он хоть и обещал принесли спасительное лекарство, но не принес, Политбюро не одобрило.
Во второй половине лета ему полегчало, да так, что он выполнил одну очень важную для строительства коммунизма операцию — добился высылки интеллигенции из страны. Мозг нации был обескровлен. Теперь появилась возможность успокоить нервную систему и набраться сил. Об этом было доложено в Политбюро, все как будто восприняли эту новость с радостью, но никто не навестил выздоравливающего больного, дабы выразить восторг. Ленин решил сам съездить в Кремль. А его решение было для всех законом.
В Кремле он побывал, долго сидел в своем кабинете, мысленно прощался с ним и, чувствуя усталость от тряски, вернулся в Горки.
В январе 1924 года на тринадцатой партконференции Ленина заочно избрали членом Президиума. Об этом тут же докладывают партийному товарищу Ленина Крупской и просят поставить в известность вождя. Но вождь никак не реагирует на это известие. Тем не менее, на конференции докладывают, что вождь поправляется, хоть и медленно, но основательно.
«Он умирал от болезни мозга. Еще в 1920 году Герберт Уэллс, оставляя нам словесный портрет Ленина, писал: «…Слушая собеседника, он щурит один глаз. Возможно, это привычка, вызванная каким-то дефектом зрения». Но оказывается, боль в глазах — верный признак болезни мозга. Незадолго до смерти Ленин жалуется на боль в глазах. Из Москвы в Горки доставлен глазной специалист, профессор Авербах. Он обследовал больного и высказал заключение: «Никаких болезненных изменений в глазах нет». Этот отзыв специалиста сам по себе как будто благоприятный и обнадеживающий, прозвучал как приговор трибунала. Ведь если дело не в глазах — значит мозг. А глаза болят, в особенности перед очередным, с каждым разом все более жестоким приступом болезни под названием «прогрессивный паралич», первый зафиксированный приступ которого произошел 22 декабря 1922 года: «Владимир Ильич вызвал меня (Сталина) в 6 часов вечера и продиктовал следующее: «Не забыть принять все меры доставить… в случае, если паралич перейдет на речь, цианистый калий как меру гуманности…»». Значит, он знал не только о том, что болен, но точное название болезни. Он ищет встречи с профессором Авербахом наедине. «Схватив меня за руку, Владимир Ильич с большим волнением вдруг сказал: «…скажите правду — ведь это паралич и пойдет дальше?»» Открываем «Советский энциклопедический словарь» на букву «П», читаем: «Прогрессивный паралич, сифилитическое поражение головного мозга, возникающее через 5-15 лет после заболевания сифилисом: характеризуется прогрессирующим распадом психики вплоть до слабоумия, расстройством речи, движений и др…»