– Бедняга, старый мой дружок, ты всё также не выходишь на улицу. Посмотри, какой у тебя нездоровый цвет лица, – ласково сказала Уля Молчуну.
Мне она шёпотом добавила:
– В последний раз, когда он выходил на улицу, Москва была ещё провинцией.
– Подожди, подожди, но это же было в 1918 году, разве нет? – уставился я на Улю.
– Ну да, – она посмотрела на меня так, как будто я сморозил какую-то глупость, и продолжила гладить Молчуна по его гладкой, как помидор, голове.
Я же сидел, разинув рот. Хотя, честно говоря, к чему-то подобному я был готов. С первого дня знакомства с Улей, я поклялся себе не удивляться и принимать все странные и необъяснимые события как должное.
– Молчун, дорогой, ты же не показал гостю твой дом. Давай, не ленись, проведи нам небольшую экскурсию.
В доме было нескончаемое количество комнат, пустых или наоборот заполненных разным хламом. Мы проходили через огромные светлые залы и библиотеки.
Находились мы в это время всё в том же небольшом двухэтажном доме. Но я молчал. Я ведь обещал не удивляться, помните?
– Сколько здесь комнат? 150?
– 147, если быть точным. И каждой Молчун пользуется, – с гордостью в голосе сказала Уля, – кроме обязательных комнат, а это – она начала сгибать пальцы – приёмная, столовая, детская, диванная, кабинет и будуар, здесь есть чайная и кофейная, вилочная и ложечная, рюмочная и бокальная, портретная и пейзажная, вистовая и преференсная.
Уля с грустью вздохнула.
– Нравы москвичей сильно обмельчали. Раньше ни один уважающий себя москвич не стал бы жить в доме, где меньше ста комнат.
Молчуна мы покинули поздним вечером, и Уля впервые разрешила мне её проводить. Она, как всегда, уверенно вела меня малоприметными улочками, и вскоре я с удивлением обнаружил, что мы вышли на Гусятников переулок. Около дома №7 она остановилась.
– Спасибо, – мило улыбнувшись, она чмокнула меня в щёку.
– Ты что, здесь живёшь? – спросил я, с ужасом оглядев заколоченные грубыми досками окна.
Уля неожиданно серьёзно посмотрела на меня и сказала:
– Обещай, что никогда больше не будешь спрашивать, где и как я живу.
Тут нервы не выдержали и у меня.
– Да что за чертовщина здесь творится, объясни? Что происходит?
Уля смягчилась и дотронулась до моего лица.
– Помнишь, ты обещал, что не будешь удивляться и ни о чём спрашивать? Это твои собственные слова.
Она прижалась ко мне.
– И ещё одно ты должен пообещать мне. Никогда не заходи в этот дом. Пообещай мне!
Она посмотрела мне в глаза. Я молчал.
– Поклянись прямо сейчас, ну же!
– Клянусь, – пробурчал я себе под нос.
– Вот так хорошо, – она ещё раз поцеловала меня и ушла в направлении дома.
«Ничего хорошего, – думал я по пути домой, – она точно не от мира сего, и я тоже постепенно превращаюсь в психа».
Хотя, если честно, я был этому даже рад. Как вы, наверное, догадались, я уже был по уши влюблён в Улю и готов был идти за ней и в огонь, и в воду.
Я вовсе не был, как может показаться, человеком, который во всём ищет смысл и пытается всё объяснить с точки зрения разума. Да и то, что со мной происходило, было явно вне понятий разума или здравого смысла. Тем лучше. Может, я всегда только и надеялся, что со мной произойдёт что-то подобное? Как вам, например, встреча с говорящим котом?
* * *
Гусятников переулок пересекается со старинной улицей Огородная Слобода, на которой стоит прекрасно сохранившийся резной деревянный дом XIX века.
Перед тем, как подойти поближе, Уля долго его разглядывала, а потом постучала в окно каким-то особым образом. В проёме за стеклом появился тощий облезлый кот. Он презрительно нас оглядел и вальяжно спрыгнул с подоконника. Практически сразу, скрипнув, приоткрылась входная дверь.
В доме кроме кота никого, по всей видимости, не было. Сам же кот возлегал прямо на столе перед огромным блюдцем с молоком.
– Роман, – представила меня Уля.
– Кот-гусляр, – хриплым басом ответил кот и закурил.
Я подскочил, как ужаленный. Уля бросила на меня негодующий взгляд.
Я, с трудом пытаясь сделать вид, что ничего не произошло, спросил:
– Гусляр – это имя?
– Профессия. Кот-гусляр – это профессия.
Тут решила взять слово Уля.
– В былые времена коты-гусляры были почти в каждом московском доме. Да и как, скажи, было без них обойтись, когда нет ни радио, ни телевизора, ни, прости Господи, Интернета. Кот-гусляр – он ведь и утром разбудит, и на ночь колыбельную споёт, и песней душу согреет в трудную минуту. А надо – такую мелодию подберёт, что ноги сами в пляс пустятся.