До моста я, считай, долетел. От дороги держался подальше.
В поле трава была по пояс. Если что – можно было схорониться. Врать не буду – останавливался часто, оглядывался вокруг. Линия фронта от наших мест теперь была совсем близко.
На полпути к деревне присел, траву примял. Закурил. По всему телу разлился покой, голова прояснилась.
Вдалеке показались трубы полозовской фабрики. Раньше они смолили с утра до ночи. Сейчас дыма не было. Рядом с заводом стоял дом – самый большой в округе.
Дошёл я до него напрямик, через деревню. Постучал в дверь.
Открыл мне какой-то малокровный старик. Сухой весь, глаза бесцветные, маслянистые – как водка.
– С Ольховки я, – говорю, – нас с утра в бомбоубежище свели. Хотел молока попросить, для ребёнка.
А он мне отвечает, грубо так:
– Ты в своём уме, побираться здесь ходить? Проваливай давай. Больно много вас стало, кто на войне кормится.
– Мне бы с хозяином поговорить. Мой отец на него работал.
– Может, тебе ещё кофе подать с чаем? Ты подожди только, не уходи. Я мигом распоряжусь.
Смотрю – полез он куда-то за дверь и говорит.
– Я тебя сейчас как палкой перешибу.
Перешиби, думаю, родной, сделай милость. А сам примериваюсь, с какой стороны ему челюсть вправить – с левой или с правой.
Вдруг из дома послышался женский голос.
– Пусти его, Пал Палыч. Как тебе не стыдно?
В проёме появилась девушка в длинном белоснежном платье. Не давая старику сказать ни слова, она взяла меня за руку и повела вглубь дома.
Оставив меня в прихожей, она сказала ждать и упорхнула в какую-то комнату.
– Не топчи здесь, земляк, – уже более миролюбиво сказал Пал Палыч.
Я стоял в сапогах прямо на ковре.
Чудное дело, подумал я, Пал Палыч этот, по всему, из деревенских. Почему же пожалела меня хозяйская дочка, а он ко мне злее собаки…
Через пять минут пришёл сам Полозов. Он почти не изменился. Хотя в последний раз я его видел, когда был ещё совсем ребёнком и бегал к отцу на завод. Он был всё такой же высокий, толстый, большой, как медведь.
Отца моего он, конечно, не помнил. Но молока не пожалел. Даже сам отвёл меня в кладовую.
– Прислуги дома почти не осталось, – сказал он, как будто извиняясь.
Обратно мы пошли другим путём. Проходя мимо одной из комнат, я остановился как вкопанный. Ничего не мог с собой поделать. За приоткрывшейся дверью я увидел шикарный стол, за которым сидело множество людей.
Глупо улыбаясь, я переводил взгляд с комнаты на Полозова, как будто стал свидетелем тайны.
Он смутился. Запинаясь, выдавил из себя:
– В-вы обедали? Я хочу сказать… какая разница, не правда ли? Я вас приглашаю, голубчик.
Не надо было мне идти. Чувствовал, что не надо. Перед хозяином стало неудобно. Хотя, вру, конечно. Жрать я хотел. С самого начала войны, считай, не жрал нормально.
А там чего только не было. Запечённая рыба, икра, паштеты всякие, даже ветчина была. На огромном блюде дымилась свинина.
Меня как будто никто и не заметил. У них там затевалось что-то вроде оживлённой беседы.
– Ведь что такое, в сущности, война, господа? – басил какой-то дед с пышными седыми усами и бакенбардами, – война – это ничего более, чем простое смертоубийство. Бессмысленное и противоречащее всему человеческому. Война абсурдна по своей природе. Я вот давеча читал в газете, что один молодчик, израненный в решето, добежал до вражеского дзота, схватился в рукопашной с десятком солдат и тем самым предрешил успех атаки. Товарищи, обнаружив его тело, не могли понять не только, как он дрался, но и как вообще стоял на ногах с такими ранами. И что же в итоге? Молодчику этому дают посмертно орден со всеми почестями. А я вас спрашиваю. Что он сделал такого, кроме того, что диковинным образом умер и унёс с собой в могилу ещё десяток молодых, здоровых людей? Разве убивать людей – это подвиг? Я бы сказал тогда, что истинный подвиг в том, чтобы людей создавать. Однако женщинам нашим при родах никто орденов не даёт. А за убийства их сыновей – сколько хочешь. А главное, я ума не приложу, что же заставляет огромные массы людей идти друг на друга, стрелять друг в друга? Да с таким энтузиазмом, что эти так называемые подвиги на линии фронта совершаются чуть ли не каждый Божий день.
– Но как же это возможно? – перебил седого какой-то паренёк в кадетском мундире.
– Что возможно? – раздражённо спросил седой.
– Я имею в виду историю с этим молодчиком…
– Нет-нет, это как раз вполне объяснимо, – неожиданно отозвался чахоточного вида молодой человек в очках – Один известный московский профессор рассказывал мне недавно очень занимательную историю. Полк, в котором он служил, как-то раз пошёл в штыковую. Вокруг били снаряды, и одному солдату оторвало голову.