Андрюша не отвечал. Вот уже двадцать два месяца он был сломанной куклой, без разума, без речи, без движения. А водитель, раздавивший её сына на детской площадке у дома, получил условный срок.
- Иди, поешь, я с ним посижу, - бабка погладила задремавшую Лиду по голове. Лида замерла на секунду, впитывая заботу, потом поплелась на кухню.
Устала. Сейчас бы уснуть, по-настоящему, крепко, без тревоги, без снов этих рыбьих. Чтоб не вскакивать от каждого звука. Чтоб закрыть глаза, а потом открыть - и всё хорошо. Андрюшке снова десять, он торопится в школу, жуёт бутерброд на ходу. Боря собирается на работу, ищет носки в шкафу, бурчит. Бабушка печёт хлеб, из кухни тянет тёплым, ароматным. Лида потягивается, зевает, так не хочется вставать, но сегодня квартальный отчёт, планёрка и бесконечные дебеты-кредиты.
И никто не знает, что через несколько часов жизнь рухнет, как карточный домик, сметённый со стола чьей-то неловкой рукой.
Устала. Двадцать два месяца она почти не спит. Шестьсот сорок два дня. Почти два года её жизни украдены наглой мразью, нелюдем, который пьяным сел за руль. А впереди этих лет ещё сколько?
В собранном по кусочкам Андрюшкином теле бьётся сильное сердце. Оно честно выполняет свою работу, качает кровь и гонит её к полумёртвому мозгу, в котором от жизнерадостного, любознательного, своенравного мальчишки не осталось ничего. И надежды нет. И чудес не бывает. И сердце будет биться, пока не износится. Лет тридцать. Или сорок. Или тысячу. А Лида вынуждена это сердце оберегать. Только вот для чего, перестала понимать.
Устала...
- Лидия Игоревна, мы после работы собираемся договорчик новый обмыть, посидите с нами?
Обычно Лида торопилась домой, но сейчас поняла, что сойдёт с ума, если не отвлечётся хотя бы на пару часов. И осталась в офисе. От первого же глотка вина закружилась голова. Лида слушала весёлую болтовню девчонок-рекламщиц, ела хрустящую вкусную пиццу и улыбалась. Хорошо. Совсем как в той, другой её жизни. Давным-давно...
- А как сынок ваш, Лидия Игоревна?
Танечка, эксперт по соцсетям, участливо смотрела на Лиду.
- Я вчера репортаж видела из одной клиники германской. У них там крутое оборудование, новейшие разработки. В Германию вам ехать надо, на операцию. Вдруг поможет?
Лиду будто кипятком облили. Усмехнулась тихо:
- Вдруг... - а потом заорала так, что у самой уши заложило: - Ну какая Германия, Таня, какая Германия? Нету у него никакого вдруг, понимаешь? Нету!
Как бежала домой, оскальзываясь на стылом асфальте, Лида плохо помнила. Дома долго ревела у бабки на плече, просила её - столпицу их маленького рода - выпустить рыбку из груди, пусть уходит, я готова, я очень устала, бабушка, я так больше не могу...
Бабка не стала ни спорить, ни отговаривать. Молча набрала полную ванну тёплой воды. Набросала туда сухих берёзовых листьев, пожелтелой хвои, ещё чего-то. Помогла Лиде раздеть Андрюшку. Нарисовала карандашом на его ступнях непонятные знаки. Вдвоём они осторожно опустили мальчика в воду.
Пока бабка невнятно шептала наговоры, Лида смотрела на сына, прижав его ладонь к своей щеке. Андрюша привычно глядел в потолок, из уголка его рта сочилась слюна.
Я знаю, ты здесь, сыночек, ты меня слышишь. Прости, не уберегла тебя, не смогла защитить от беды. Тебе здесь больше нет места, плыви, моя рыбка. Туда, где ты будешь свободным. Мы с тобой обязательно увидимся, когда придёт время. Обещаю.
- Всё, - сказала бабка и вынула пробку, остывшая вода устремилась в слив. Когда ванна опустела, Андрюшку подняли и уложили обратно в кровать. Лида насухо обтёрла сына, надела на него памперс. Укутала одеялом, поцеловала в лоб:
- Плыви, моя рыбка.
Андрюша вдруг глянул на неё, осмысленно, пронзительно. У Лиды сердце захолонуло - сыночек! - но уже через секунду взгляд его снова стал пустым и прозрачным.
- Попрощалась? - заглянула в комнату бабка. - Пошли чай пить. Твоя рыбка к тебе вернётся, так шушени говорили. Умей только вовремя отпустить.
Ранним утром, когда всходило солнце, Андрюша умер.