Как всегда, лишь солнце приблизилось к горизонту, Олег сразу заявил, что пора меняться местами. Эти просьбы в форме приказа начали меня утомлять. Мне не хотелось уступать и давать «повести в закатных лучах». Хотя бы потому что, он не согласился ехать в Даллас. Не хотелось останавливаться, не хотелось выходить из машины. Заметив, что я игнорирую, он схватил рукой за руль и потянул в свою сторону, начал вырывать руль у меня из рук, я начал тормозить, машина съехала на обочину и мы чуть не оказались в канаве. Это был уже не каприз, а приступ неврастеника. Что делать? До города Тукумсари (Tucumcari) оставалось еще примерно 90 миль. Убрав его руку от руля, я сказал, что пересаживаться сейчас не собираюсь, пересяду на заправке, это уже совсем скоро, ведь бензин заканчивается, и нужно дотянуть до ближайшей, а там уже посмотрим, кто дальше поведет. Однако заправок, как назло, не попадалось. Это нервировало. Не хватало еще в прерии заглохнуть! А тут он со своим рулением на фоне заката. Это так важно? На сколько меня хватит? Зачем я согласился ехать с этим психом? Посмотрев на своего второго пилота, я заметил сначала какой-то быстрый злой взгляд, потом не мог поймать его бегающие глаза, мне показалось, что он задумал что-то недоброе. Может быть, хочет обчистить меня, вытащить всю наличку и смыться? Нет, пока он трезв, выяснить это не удастся. Дорога раздвоилась, основное шоссе пошло стремительно в даль, а мы свернули на business way, на объездную дорогу, ведущую к городу Тукумсари. Там, впереди уже были видны неоновые вывески мотелей и магазинов, там, разумеется, были и заправки. В номере Олег привычно освежился. Молча лег на кровать и уставился в потолок. Мне стало как-то грустно, происходящее показалось таким будничным, словно мы вовсе не по Америке путешествуем, а вернулись с работы или с рыбалки на Клязьме. Но это и успокоило. Даже мелькнула надежда, что мы сможем удачно завершить наше путешествие. А то, что не удалось доехать до Далласа, можно компенсировать поездкой в Скалистые горы. Но для этого нужно уговорить Олега. И стартовать нужно именно завтра, поскольку сейчас мы находимся в ближайшей к горам точке. Только те туристы, которые побывали в Европе, могут сказать, что Скалистые горы – это американские Альпы. Рядом находится национальный парк Йеллустоун. Там в Долине гейзеров разноцветные от природы струи кипятка бьют из земли на несколько десятков метров. Извержение постоянно повторяется, это происходит с определенной периодичностью, словно земля вздыхает. (А может, выдыхает?). Такая загадка природы. Если попытаться изобразить это место, то картину можно назвать «Рождение Земли». Повсюду маленькие и большие гейзеры, клубится пар, пузырится вода. И там даже «трясет» помаленьку, не сильно так, но потряхивает. И самое главное – неподалеку находится мемориал Гора Рашмор ( Mount Rushmore National Memorial). Думаю, что многие видели этот гигантский барельеф выстой почти 20 метров из портретов четырёх президентов: Вашингтона, Джефферсона, Рузвельта и Линкольна. Прежде я как-то не предполагал, что в Америке кто-то может так активно заняться монументальной искусством и частным образом с таким размахом публично возвеличить пусть и выдающихся, но все-таки государственных деятелей. Я даже не знал, что барельеф посвящен президентам, поскольку впервые увидел композицию на обложке пластинки “Deep Purple”. Она по замыслу создателей точно раскрывала название альбома “Deep Purple in Rock”, что можно было понять как «изваянные в камне», ведь вместо лиц президентов в титульный снимок были вмонтированы лица музыкантов. И по этому поводу я решил выпить и предложил тост. Олег, естественно, поддержал. - Давай поднимем наши стаканы за ”Deep Purple”, - заявил я, пытаясь изобразить ложный пафос комсомольского собрания – Здесь, на американской земле, в глухих урочищах гордых и непокорных Апачей, на суровых просторах Нью-Мексико, здесь то самое место, где нужно вспомнить о Лорде и Гиллане и пожелать им дальнейшего процветания! Олег с воодушевлением продолжил: - И еще к этому нужно добавить: «За здоровье королевы Нидерландов». Праздник в мотеле городка Тукумсари затянулся почти до полуночи. Мы выходили курить на улицу. Смотрели, поеживаясь от холода, на звездное небо Нью-Мексико. Когда и куда улетела жизнь? Только, казалось бы, вчера мы сидели в квартире на Маленковке, или у меня на Самотеке, пили вино и мечтали о путешествиях по миру. Помню, что от ощущения полной безысходности хотелось самого несбыточного – кругосветного плаванья!, не только же ведь Сенкевичу позволено путешествовать. (Нет, в нашей стране только Сенкевичу.) Я предложил пройти через Панамский и Суэцкий каналы, обогнуть Мыс Доброй Надежды и проплыть по проливу Магеллана. - Нет, ты выбирай что-нибудь одно: или каналы, или пролив Магеллана с Доброй Надеждой, – возразил Олег. - Хорошо, я не жадный, готов уступить тебе Магелланов пролив, но Добрую Надежду оставляю за собой. И мы выпили за проход мимо мыса Доброй Надежды. Так именовали это место мореплаватели прошлого, поскольку проход мимо опасных рифов в самой южной точке Африки обнадеживал моряков, что плаванье будет удачным, они останутся живы – они доплывут. Олег ответил, что ему хотелось бы побывать в Новой Зеландии, сначала проплыть по островам Океании, потом проехать через Австралию и потом в Новую Зеландию. Он говорил уверенно, чувствовалось, что он хорошо осведомлен о жизни на этом далеком острове, хотя, на самом деле, он ничего о нем не знал. Это была загадочная таинственная земля как бы в ином, в потустороннем мире, который существовал для нас словно в сказке. Слабые очертания чудесной земли стали проступать из тумана, когда мы записались на прием в посольство Новой Зеландии. Вскоре выяснилось, желающих уехать на туманный остров в несколько раз больше, чем остров готов принять, более того, там были нужны специалисты, а не свободные художники. Далекая таинственная земля оказывалась вовсе не радушной и принимать нас не спешила. Чиновник в посольстве сказал нам, чтобы мы заполнили анкеты и прислали их по почте, кажется, в министерство иностранных делам, что в столице Веллингтоне. Там их рассмотрят и нам ответят. Разочарованные мы пошли по улице Воровского, дойдя до ЦДЛ, решили отметить неудавшийся (в том, что уезд в Новую Зеландию провалился, мы не сомневались) визит в посольство в писательском буфете. Нам удалось легко миновать швейцара, изображая маститых прозаиков, и заказать бутылку крепкого красного. Потом мы поехали ко мне на Самотеку. В тот вечер к нам заходил сосед сверху, итальянский пижон, и предлагал сыграть в шахматы блицтурнир. И мы согласились играть на пиво. Проигравший проставлялся в количестве одной бутылки за каждую проигранную партию. И поскольку вечер был посвящен дружбе и пиву, шахматный блиц должен был в него гармонично вписаться, то каждый выигравший и выпивал эту бутылку пива. Бутылки выделялись из особого специального фонда, сформированного на средства концессионеров – участников и организаторов пивного путча. То есть меня и Олега. Мы отстояли очередь в винный и потом дотащили четыре большие сумки до квартиры. И поскольку «итальянец» примкнул уже после закупки, он участвовал в фонде деньгами. В результате он ушел от нас пьяный, но и возместил, поскольку много проигрывал, большую часть потраченных на пиво средств. Потом, в следующий раз, мы познакомили его с Манькой-Николеттой. Когда первый раз итальянец увидел ее, то скривил губы, Николетта показалась ему слишком простой. Но потом, как случайно выяснилось, они начали активно встречаться (особенно, когда родители итальянца уезжали), а потом и поженились. Несколько месяцев спустя я видел, как она плывет по тротуару с большим животом. Таким огромным, наверно больше, чем она вся. Она зацепилась за этого работника итальянского торгпредства. Потом они переехали на другую квартиру. А потом уехали за границу. Вспомнив былое, мы еще раз выпили за прошлое счастье нашей общей подруги. Бесспорно, ей повезло, что она встретила итальянца, так мы рассуждали тогда. И вообще жизнь начнется только тогда, когда пересекаешь пресловутую границу и оставляешь совдепы за спиной. Тогда жизнь начинается по-настоящему! Если ты оторвался от корней и летишь в пространстве, не ведая, куда тебя вынесет кривая, то это и есть жизнь. Так мы рассуждали. Возможно, каждый слышал в отвлеченных фразах только свой, только ему понятный смысл. Как закончилась эта ночь в Тукумсари, я уже не помню, поскольку заснул пьяным крепким сном.