Хорошо, если действительно Слан. Он неплохие работёнки подкидывал…
Номер у неё был на минус первом этаже — мерилаксцы не любят высоту и открытые пространства — и потому возвращение заняло пару минут.
Ещё минут пять потребовалось на то, чтобы привести Чипа в рабочее состояние, совместить его с отельным компом, обнаружить в отделе рекламы пакет на своё имя и, сдублировав на всякий случай, вытащить его на экран.
Это был Густ.
Само уже по себе малоприятное обстоятельство.
И записочка была вполне в его стиле: «Оцени сама. Мои — 75 % от результата».
И всё.
Ну да, конечно. Пахать будет она, и пахать прилично — простое дельце Август бы ни за что не прислал, он делился только такими, какие проглотить единолично был просто не способен, — а три четверти он потом себе хапнет только на том основании, что первым что-то там раскопал.
Не выйдет, братишка.
Ищи другую дуру.
Сперва Аликс хотела отправить пакет обратно, не распечатывая. Но потом генетически запрограммированное любопытство, усиленное семейным воспитанием, всё- таки победило. Почему бы и не посмотреть, действительно, от чего отказываешься, если уж отказаться решила твёрдо и бескомпромиссно?
Там была запись хитча.
Любительская запись, любительский поединок. Минуты на две, не больше. Она просмотрела их стоя.
Потом села, тупо уставившись в экран.
Прокрутила ещё раз.
Проморгалась. Помотала головой, словно пытаясь изгнать дефект зрения. Поставила ещё один повтор — но на этот раз в рапиде.
И лишь после этого сползла на пол, давясь от беззвучного хохота.
Она не ошиблась.
Конечно же, она не ошиблась!
Нет, ну это же надо!..
А ещё говорят что-то там про снаряд, который никогда в одну воронку два раза подряд…
Да одних этих волос уже достаточно, чтобы сомневаться перестать И это вот движение… Вот-вот-вот, сейчас… Ага! Вот оно! Миленькое такое движеньице, не нужное никому, кроме тех, чьи волосы являются оружием… Движение, которому невозможно научить чужака. Потому что врождённое оно.
Генетически запрограммированное.
Ещё один!
Нет, ну это же надо!..
Ой, папочки-мамочки, любили же вы, однако, много и плодотворно, честь вам за это и хвала.
Поскольку бастарды стоят дорого.
Очень дорого…
Астероиды. 28-ая медбаза
Теннари
Позже он не смог бы с точностью указать момент, когда возникло первое подозрение. Нет, не подозрение даже — так, лёгкий намёк, полутон, неуловимая тень на самом краю зрения, никак не попадающая в фокус. Преддверие мысли, ещё не оформленное словами и образами.
Но, во всяком случае — не на двадцать восьмой автономной медбазе, там подозрения не было, там была уверенность.
И тоска.
И желание напиться — отголоском другого желания, гораздо более сильного и не имеющего ни единого шанса осуществиться — желания всё забыть.
А подозрение — оно раньше возникло. Задолго до того, как увидел он ожоги на ушах и шее несчастного медстажёра, специфические такие ожоги, ни с чем их не спутаешь, и потёки расплавленного стеарина на воротнике его форменного комбинезона…
Раньше.
Намного.
Может быть, когда он рассматривал показания анализатора. И не особо удивлялся тому, что видит, хотя вроде бы должен был.
Впрочем — нет. Ещё с самого начала полёта было что-то такое, смутное и нечёткое…
Может быть, оно было всегда.
Неясное.
Неназванное.
Потому что он сам не хотел его называть…
Назвать — значит, вызвать к жизни. Окончательно признать существование. Поверить, что всё, к чему он относился как к увлекательной игре ума — реальность. А он всю свою сознательную жизнь надеялся, что это не больше, чем древняя сказка, просто сказка, красивая и страшная…
Теннари стоял, уткнувшись лбом в холодное стекло иллюминатора и уставившись пустыми глазами в бархатную черноту. Не потому, что пытался там что-то разглядеть. Просто боль оказалась такой, что трудно дышать. И не было сил смотреть ни на что другое, кроме этой бархатной черноты.
За его спиной хрустели осколки чего-то не до конца разбитого под тяжёлыми армейскими ботинками — Служба Охраны всё-таки навязала шестерых спецназовцев, — кто-то ахал в восторженном ужасе перед практически не имеющей предела способностью человека разумного разрушать до основания окружающую его среду, независимо от её размера и склонности к самовосстановлению, кто-то сыпал проклятиями, пытаясь добиться от диагноста хоть чего-нибудь стоящего, слышались другие звуки суеты и планомерно продолжающегося поиска.