Бэт снял президентские апартаменты. Весь двести тридцать шестой этаж и половину двести тридцать пятого. С бассейном, зимним садом и огромным роялем в одной из комнат. С примыкающим к бассейну тренажёрным залом и оружейной с портативным тиром — очевидно, для развлечения президентских телохранителей. Ресторан, разумеется, тоже отдельный и персональный. Кажется, в тире можно было пострелять и по живым мишеням. Если возникнет такое желание.
Бэт снял два этажа неслучайно.
На двести тридцать шестой им была поселена Стась, этажом ниже — остальная троица. Стась не знала, как к подобному распределению помещений отнеслись другие члены её вроде бы команды. Когда же она сама попыталась возразить — Бэт даже спорить не стал, просто отмахнулся. И Стась сдалась.
Раз уж он так решительно вознамерился не дать ей ни малейшего шанса наладить нормальные отношения с остальными — спорить бесполезно. Всё равно что-нибудь придумает.
Да и прав он, наверное… Глупо прикидываться, что она им ровня. За их головы не назначена награда, и на хвосте у них не сидят сине-оранжевые ищейки…
Стась отправила в рот ещё один сэндвич. Тоже мне, бутерброды. Размером с почтовую марку! Хотя вкусные, заразы, спору нет…
Ужин при свечах и с шампанским. Между прочим, был даже шоколадно-ореховый торт. Правда, вместо на всё готового раскрепощённого блондина — до чрезвычайности вежливый брюнет, застёгнутый на все пуговицы до самого горлышка и о скаутских правилах слышавший разве что в далёком безоблачном детстве.
И — вежливый.
Очень-очень-очень.
Даже массаж не помог…
И — ни слова упрёка.
Что там слова — ни одного косого взгляда за весь вечер. Словно и не случилось ничего. Словно всё в полном порядке. Только лицо закаменевшее и голос повышенной мягкости…
Лучше бы наорал. Лучше бы грубо схватил за плечи, как тогда, на ринге, затряс яростно, легко перекрывая звенящим от бешенства шёпотом неистовые вопли трибун. Лучше бы даже ударил.
Тогда можно было бы по крайней мере хотя бы обидеться. И не чувствовать себя такой виноватой…
— Ну не могла я, понимаешь?..
Он откликнулся сразу, но опять о другом:
— Попробуй вот это вино, оно местное, привкус необычный, но не плохой, оно слабое, попробуй, советую…
Привкус ей был знаком. Странный такой, сладко-терпкий, холодящий, с лёгким оттенком шоколада… Где она могла пить такое, она ведь не очень любила вина, особенно — синие?..
— Я не смогу объяснить… дело не в том, что я тсенка, это как раз ерунда, мои родители никогда не были слишком религиозны… Просто меня готовили в миротворки, понимаешь? А вот это уже куда серьёзней. Блокада — страшная штука… Нас не просто обучают, нас кодируют. Ты видел мои уходы… Мы называем это разносом. Очень удобно, скорость возрастает в сотни раз, даже от пули можно увернуться. Но есть одна штука. Если ты в разносе — то любой твой удар заведомо смертелен… даже самый слабый… даже просто лёгкое касание… Мы никогда не контачим в разносе, это забито на уровне рефлексов, понимаешь?..
— Я знаю, что такое разнос, — перебил Бэт спокойно, — Как тебе понравился торт?
И опять в его голосе не было осуждения.
Более того — он ясно и недвусмысленно не желал поддерживать разговор на эту тему. И — никаких претензий. Словно всё в полном порядке, словно и не поставила она своей сегодняшней нерешительностью всё их предприятие на грань не просто финансового провала, а вообще полного краха…
Хотя кто его знает, может быть, он вовсе ничего сегодня и не потерял — может быть, он ещё и заработал на этом, случай-то ведь беспрецедентный! Бэт — мальчик умный, кто его знает, на что именно ставил он. Может быть там, на ринге, он просто испугался, не за ставки свои испугался, а за неё, чисто по-человечески, человек же он, в конце-то концов!..
Но если не потерял он сегодня ничего — на что тогда он так злится? Откуда тогда это раздражение? Не внешнее раздражение, показушное и язвительное, которое так часто демонстрирует он окружающим, а глубоко запрятанное на самом дне тёмных глаз и прорывающееся наружу лишь в почти незаметных движениях острого подбородка, лишних морщинках у губ, слишком резких жестах. Или таком вот взгляде, словно он ждёт от неё чего-то очень важного, ждёт, и никак не может дождаться. И внутренне раздражается всё больше и больше от бесплодности ожидания, но, человеком будучи вежливым, внешне никак раздражения не проявляет.