— Полюбопытствуйте, — сказал он, протягивая мне одну из них.
Я посмотрел. В книге ровные привычные стихотворные строки на урду, но в них густо мелькают цифры. Видя мое замешательство, г-н Ахмед засмеялся.
— Это книги налоговых обложений для нескольких здешних районов, — пояснил он. — Но написаны они в стихах. Эти «налоговые поэмы» были сочинены еще при моих дедах. Здешний депьюти-коллектор, мой знакомый, хочет сравнить современные данные об урожайности с тем, что было ранее. Урожайность здешних полей за последние сто-двести лет катастрофически упала!
Индия могла бы кормить полмира, но она сама сейчас вынуждена ввозить рис из Бирмы и пшеницу из Америки. Правительству Индии часто приходится ликвидировать очаги голода, возникающие то в одном, то в другом конце страны, путем срочной переброски зерна в угрожаемые районы.
К полудню мы подъехали к окраине Карпула — большого поселка, где находится резиденция администратора района. Карнул выглядит неказисто. По обе стороны пыльной дороги, понурившись, стоят глиняные лачуги, крытые бурыми пальмовыми листьями. Из-за жидких прутяных заборов клубятся темно-зеленые манговые рощи. Всюду бродят буйволы, коровы, овцы и козы. У обочины дороги крепкий темнолицый парень с тяжелыми выдохами крушил молотом камень на щебенку. Небольшими группами шли женщины банджара с вязанками сучьев на голове. Они возвращались с полей. Одежда на них была обтрепанная. Из деревни всплесками долетали звуки барабанов. Где-то мерно работал движок.
— Дает энергию для кинотеатра, — пояснил г-н Ахмед.
— Как? Здесь есть кино?
— Да, ведь это районный центр. Крестьяне приходят сюда смотреть кино со всех окрестных деревень.
— А сколько же деревень в вашем районе?
— Триста пятьдесят. Поэтому я постоянно кочую из деревни в деревню и почти никогда не бываю дома.
Когда мы добрались до бунгало Хасн-уд-Дина Ахмеда, он тотчас же отправился к соседнему большому дому, возле веранды которого густо толпился народ. Там районный суд. Крестьяне ждали администратора для разрешения своих тяжб и споров. Большинство из них явились с просьбами об отсрочке налоговых платежей.
Вскоре мы поехали осматривать соседнюю деревню.
Уже полдень. Жарко. Солнце стоит высоко над головой. За джипом, который козлом прыгает по ухабам проселочной дороги, тянется длинный шлейф удушливой пыли, и в ней пропадают на миг встречные арбы, в которые впряжены понурые бычки. Крестьяне, отплевываясь от пыли, долго смотрят нам вслед. Кругом окаменевшие поля, и над ними маревом дрожит раскаленный воздух. Урожай с полей уже убран, только кое-где видны убогие редкие посевы, в которых копошатся женщины и дети. Утомившись, они садятся отдыхать под корявые развесистые деревья, растущие у колодцев. Пыль, духота!
Вот наконец и деревня! Она отгородилась от всего мира беспорядочной грудой серых глиняных стен и заборов. Ни единое окошко не смотрит в поле. Пышные зеленые кроны манго и нимов, клубящиеся над бурыми соломенными крышами хижин, немного скрашивают сурово-унылую картину. Вершины деревьев к вечеру превращаются в ночлег для тысяч небольших белых цапель, которые весь день, словно ростовщики в конторе, важно расхаживают по кочкам пересохших рисовых полей.
Мы въехали на кривую узкую улочку, сошли на ковер раскаленной пыли и двинулись в глубь беспорядочной груды глиняных хижин, жмущихся к мощным бастионам старинной глиняной крепости в середине селения.
Как печален, как уныл был вид деревни! Будто банда злоумышленников ободрала и раскачала стены ее домов, обвалила глиняные заборы, растрепала старую кровлю на крышах и затем дело своих рук присыпала густой пылью, похожей на траурный пепел. Мы медленно шли по улочкам мимо жалких лачуг, входы в которые напоминают лазы в темную берлогу. Возле дверей слепленные из глины лежанки. Здесь отдыхают вечером хозяева. Тут же канавы с высохшими нечистотами. Кругом валяются головешки, черепки посуды, обрывки тряпья.
В этом царстве старой, потрескавшейся глины живут люди. Вот седая старуха рассыпает на чисто подметенном дворе стручки красного перца для сушки. По улицам снуют женщины банджара. Из-за глиняного забора на миг появляется милое девичье лицо и, встретив чужой взгляд, тотчас же исчезает, только косички змейками взлетают над черепками, сохнущими на гребне забора. Бронзовый пастушок тащит куда-то упирающегося козла с рогами, выкрашенными красной краской. Прикрывая лица анчалами — верхними краями сари, — проскальзывают мимо женщины. Степенно проходят седоусые пожилые крестьяне. Они одеты одинаково: на них фиолетово-красные тюрбаны и белые дхоти. В руках у всех высокие пастушеские посохи. У многих крестьян мощные торсы и мускулистые руки. В здешних невероятно трудных климатических и жизненных условиях люди каким-то чудом сохранили естественную человеческую красоту и большую физическую силу!