Я недовольно фыркаю, а расслабленный Ллойд с удовольствием наблюдает за мной. Вероятно, рад моей откровенности.
— Возможно, я лезу не туда, но… — я киваю, потому что Ллойду хватает взгляда, чтобы уточнить не против ли я неудобного вопроса, — почему не «мама-дочка»?
Хмурюсь, потому что не самая приятная тема.
— Я… — начинаю и сразу замолкаю, ведь никто никогда меня об этом не спрашивал. И, оказывается, даже если некоторые мысли постоянно крутятся в голове – произнести их не так уж и просто. — … не знаю, хочет ли она называть меня мамой. Но… наверное, я не начинаю этого разговора из-за страха, что она не захочет меня так называть. И чтобы я называла её дочерью.
Эту правду я не хотела озвучивать даже себе, но так приятно рассказать это человеку, который поймёт и не обесценит важность моих слов. Я не смотрю на Ллойда, а гипнотически наблюдаю за успокаивающейся красной жидкостью в бокале.
— Почти никто не знает правду. По документам фамилия одна, и мы похожи, поэтому вопросов ни у кого не возникает. Я называю Фокс дочерью, но… когда она не рядом. Что-то типа говорить своим подружкам о том, в кого ты влюблена, но не иметь смелости признаться тому самому человеку.
Я невесело пожимаю плечами и, услышав легкую усмешку, решаюсь поднять взгляд на Ллойда. Океан голубых глаз, в которых я вижу лишь понимание, безотрывно наблюдает за мной. Уголки моих губ приподнимаются, но мне не больно от произнесенных вслух тревог, а легко и спокойно. Или это просто влияние Ллойда?
— Когда мы жили в общежитии, все называли меня по имени, так и Фокси начала называть. Ну, а я всегда называла её по имени. Так и прижилось.
На это Ллойд отпивает вина и загадочно усмехается.
— Что? — волнительно спрашиваю.
— Когда я чинил твою придурошную посудомойку, Фокс назвала себя «дочерью книголюба».
— А? — я замираю, потому что никогда не задумывалась о том, называет ли Фокс меня мамой или себя моей дочерью. При мне – точно никогда. Но слова Ллойда… согревают. Как и осознание того, что, может, и правда нужно поговорить с ней об этом. Может, она тоже этого хочет? Потому что я стараюсь даже мысленно гасить слово «дочь», чтобы случайно не назвать её так вслух. И не получить ненавистный взгляд, какой был в последнюю нашу ссору. Ох, эти глупые страхи.
— Вы обе сильные девочки, и, я уверен, сможете набраться смелости, поговорить и решить все вопросы, — то, с какой искренностью Ллойд произносит эти слова, заставляет тепло мелкими искрами прокатиться по каждой вене, проникая в душу и вселяя уверенность.
Я тепло улыбаюсь ему, и, кажется, будь я магическим созданием, то светилась бы ярче солнца.
— Первым словом Саммер было «Ллойд», — говорит мужчина, довольно улыбаясь, — я не отходил от нее ни на минуту с тех пор, как она родилась. Родители часто отгоняли меня: «Ллойд, ей нужно спать», «Ллойд, принеси пелёнку», «Ллойд, иди делай домашнее задание», поэтому выбора у нее не оставалось. — мы вместе усмехаемся и ныряем в омут воспоминаний.
Ллойд рассказывает забавные истории о своей сестре, от которых моё сердце трепещет, а я рассказываю о своей Фокси. Кажется, мы даже успеваем поспорить, разумеется, в шутку.
Мне настолько комфортно просто разговаривать с этим мужчиной, что подсознание где-то шепчет о том, что мне всё это снится. Но яркий взгляд Ллойда, обращенный вниманием только на меня, вновь возвращает в реальность настоящего.
— Я даже думать боюсь о том, что она будет с кем-то встречаться, — недовольно фыркаю. — Ни сейчас, ни потом.
Ллойд невесело смеётся. Даже как-то зловеще.
— А ты думаешь, почему я так часто «извиняюсь» перед Саммер, — мужчина поглаживает мои ноги, закинутые на его, — именно поэтому я взял с неё обещание, чтобы на школьном выпускном бале она вальс танцевала со мной.
— Ты танцевал вальс? — резко поднимаюсь из расслабленного положения, заинтересованно приближаясь к Ллойду.
— Танцевал – мягко сказано, скорее… — он задумчиво потирает подбородок, — что-то похожее на того, кого шарахнуло током.
На последних словах я взрываюсь смехом, представляя всю картину целиком. Бедная Саммер. Бедный Ллойд.