За несколько шагов с серебристых губ сорвался протяжный однообразный свист, все странные синхронно повернули головы. Их стояло пятеро, у каждого в руке по музыкальному инструменту, причём мне — дилетанту видно, что не самодельные, не дешёвые. На приближающуюся компанию смотрели пустые глазницы, все слепы, зато слышат каждый шорох, найдут фальшивую ноту. Ушлый остановился напротив музыкантов-калек, прикрыл глаза, наслаждался стройным звучанием, сладко-звонким голосом мелодии, кружащим разум. А после нескольких мгновений засвистел в такт, слившись бурно, страстно, едино, он прерывался на секунду, чтоб вздохнуть, совсем не умолкал.
Внезапно засолировала флейта. Ей отвечали резкими трелями, что губы рубили быстро. Ушлый слишком увлёкся, казалось, наёмники совсем перестали для него существовать. Если уйдут, заметит ли? Не думаю, что они горели желанием проверять на практике, посему смиренно ждали. Барабан будто стал заступаться за флейту, когда свист в очередной раз изменился. Он звучал грубо, угрожающе, кусался морозным ветром, и всё же затих. В образовавшуюся паузу королевской тишины Сердан спросил:
— Мы же торопились, может, пойдём? — холодное остриё упёрлось в скулу, срезав клочок бороды. От взгляда золота скрутило внутренности жутью, Ушлый смотрел сквозь телесную оболочку, душил. Иначе почему тогда не хватало воздуха в груди?
Флейта умолкла для одновременного вдоха с несносным болтуном и Королём. Плеча Сердана коснулся чуткий напарник, утянув его за собой за спину нанимателя. Кинжал скрылся в рукаве скоро, словно мышка прошмыгнула, махнув хвостиком. С каждой новой большой паузой интонация свиста менялась, на сей раз тяжёлая, пронзительная, сравнимая с удушливым дымом пожара. Глянь-ка, а у лютни нет трёх пальцев, прям как у учителя-менестреля. Ах, как много совпадений происходит каждый день, однако никто их не замечает, в самом деле, ведь то — сущие пустяки. Четырёхпалая достала из-за пазухи конверт, где лежало что-то объёмное, непонятной формы, Ушлому не спешила протягивать. Серебристые пальцы ловко распутывали верёвку на поясе, снимали мешочек, громко потряс, глухо зазвучали драгоценные камни. Улыбки калек стали шире, а сделка состоялась.
Мелодия перестала скакать, лилась стройной рекой, успокаивала бунтующий разум, вытряхивала проклятие. Звонкие трели воодушевляли на бравые свершения, казалось, что торопила, увлекала навстречу приключениям. Ушлый явно расслабился, естественно, получил, что хотел, без крови и последствий, теперь пританцовывал, попадал в ритм. Наёмникам же не повезло, тела совсем не слушались, деревянные, прямые ноги переставлялись с огромным трудом, совсем чужие. Конечно, в них засела тёмная магия. Сами виноваты глупцы, кто смеет нарушать важные разговоры Короля? Ох, бедняжка Сердан, не знал, не понял. Плевать. За дурость в преступном мире платят дорого, зато доходчиво объясняют.
— И ради чего была вся эта скрытность? — отважилась спросить Паучиха, любопытство всё же пересилило, однако голосок чуть дрожал, слаба ещё. Компания уже порядком отошла как от мило провожающих музыкантов, так и от вязкого страха с параличом, нагнанным Ушлым. Покалывание в пальцах от простого проклятья ещё осталось.
— Прости, Прелесть, но я дал клятву, а значит, не могу даже завуалировано раскрывать подробности, — на лице не видно сожаления, что гуляло во фразе между слов. — Должен отблагодарить вас, я думал, нам не удастся договориться полюбовно. Немного горестно всё же, не было рубилова. Музыканты, несмотря на особенность, замечательные бойцы, не думаю, что мы бы выбрались чистыми и свежими. Живыми, однозначно, ну, я-то точно, а вы — если повезёт.
Откровений наёмники не оценили, хмуро уставились на Ушлого, успевшего за какие-то жалкие мгновения уйти значительно вперёд. Какой парадокс, ведь вокруг успело рассвести, теперь ночной мрак не союзник. Пришлось крутиться, торопливо шагать дальше по пыльной улочке. Не видели злые глаза, что Король свёрток раскрывал, как и довольной ухмылки от клочка рыжих, жёстких волос, зачарованного пузырька с мутно-серой жидкостью. Флакончик тут же спрятался во тьме складок, под плащом кусочек голой серой кожи, нечто гладкое закруглялось на груди. У пальцев голубые искры, как свет феала, прожигали порванный пергамент до пламени. Прядка сгорала в разряженном воздухе, заменяла дымной едкостью свежесть. Хэ, смешно. Свежесть, да в Мелфе, где из-за вечного смрада цветы сравнимы с ядом для носа.