— Убедился? Тебя похвалить? Сказать, какой ты молодец, отличил кровь. — В голосе почти не слышно мягкой интонации, приветливости. — Ты же умненький, не будешь делать глупости, я прав, Альсий?
— Потерплю, заберём награду и, надеюсь, распрощаемся навсегда, — фыркнул Альсий, сглотнув от манящего запаха крови.
— Раз уж кусил, то слижи награду, — Король всё не унимался, дразнился. — Мне же нужны зубы, а тебе — нож.
— Ты использовал кровь того приглашённого, которого Паучиха грохнула?
Осторожные, считай, невесомые прикосновения ожидаемы и непомерно трепетные, лишённые всякой грубости, ненависти, коей полон до краёв Альсий, аж дрожал от переизбытка эмоций. Он обдувал обнажённую кожу, сгоняя дыханием кровь, разрушая жидкий обсидиан рябью, шорохами, шумно сглотнул скопившуюся слюну, вожделея ощутить во рту неведомое яство, вряд ли доводилось испить нечто похожее, таких, как Ушлый, днём с огнём теперь. Хотел, очень хотел. Наконец сорвал оковы, отдался нетерпению, порыву искушения, кровь-пьющий провёл шустрым языком с нескрываемым наслаждением, промокнул губы, посмаковав, прикрыв глаза, изучал оттенки вкуса. Понравилось, и всё же что-то насторожило, какая-то, быть может, горчинка звучала неровной нотой в симфонии.
— Сладкий, — выдал Ушлый, стоило Альсию открыть глаза.
— Тебе бы бухать меньше, я почти запьянел от пары капель тебя. — Какой негодник, не желал подтверждать слова нанимателя, пусть по глазам видно, что понравилось. Действительно ощутил нежную, обволакивающую сладость. Сжал руку сильнее, тем самым выдавил больше крови, глотнул, покатал во рту и выдал, — а ещё… Кто ты? Язык колет.
— Кровушка дурная, вот и всё, изначально гнилой была. — А он ухмыльнулся шире, и, кажется, опять соврал. — Напомню, моя мать — шлюха, хер знает, от кого понесла. И всё же я перенял лучшее от моих родителей, любят меня божества, не иначе.
— Снова юлишь, сейчас-то почему?
Король пожал плечами, придвигаясь вплотную, поднося укушенную руку к губам. Сам поступал, как опытная шлюха, соблазнял, дурманил сказочным ароматом доступного тела с вкусным желанным кушаньем. Даже приобнял на шаткой грани приятельского и интимного. В который раз не собирались ничего отвечать, рот затыкали. Альсий принял установленные молча правила, льнул, прикладывался голодно, высасывая нужные ему обсидианы из вен, тянул из недр, приложился клыками к ране, укусил снова, задев новые участки предплечья нанимателя. «Сладкий», — выдохнул кровь-пьющий, повторив чужие, высказанные ранее мысли. Томный взгляд то появлялся, то пропадал, скакал по волнам, выныривал в мир. И после пары крупных жадных глотков наёмник отстранился, слизав несколько чёрных капель.
— Как себя чувствуешь? Голова не кружится? Тошнота? — Что это нашло на Ушлого? В голосе отчётливо слышно звенящее, пронизывающее каждое, пусть и короткое слово, беспокойство, причём неподдельное. У меня аж сердце ёкнуло.
— С чего вдруг такая забота? Ты что-то принял? — Не у меня одного такие мысли по этому поводу, согласен с Альсием, очень настораживает.
— Ты сам упоминал, что с кровью что-то не то, волнуюсь, вдруг проклял кто. Представляешь, сколько у меня врагов? Хотя я-то крепкий, меня такой дрянью не завалишь, а вот ты от дурной крови и помереть можешь, — пояснил и лыбился ехидно. — Вы ж мои верноподданные, должен же король о народе волноваться.
Наёмник остановил собравшегося возвращаться к остальным Ушлого, придержав за плечо, словно когтистой лапой коршуна, а фразы застряли в горле, в одночасье нем стал. Возможный собеседник изогнул бровь, вопрошая безголосо, повторяя, играя по придуманным неозвученным правилам, живущим в сознании у каждого, разнящимся между собой. На мертвецком лике сменялись вопросы один за другим, но ни один не срывался голосом, не обличался словами, не обрастали пусть и рваной, но речью, кровь-пьющий снова облизнулся, собрав тёмные разводы с губ, видно, что тоже взволновался, не находил нужных выражений. Полагаю, вряд ли от упоминания проклятья, злых врагов Короля распереживался, вкус крови насторожил, язык же кололо, помнится, чем же интересно. Язык как язык, у меня такой же… длинный. Что за публика пошла, никакого уважения к Рассказчику? Свинство! Молнии, ты права, Дорогуша, приятно же знать чуть больше, чем участники событий, не так ли?