Все три змеюки замерли, взгляды остекленели, онемели, как бы в чужой оболочке, неуютной, незнакомой потряхивало, рябью изошлись в движениях. У двух пасти широко разинуты, видать, с чешуйчатыми такое случается, я про отвисание челюсти, от мала до велика — никто не в состоянии сопротивляться. Сия выходка — кровь-пьющих проказы, и надо же, всё идёт по ушлому плану, будто предвидел, аль подсказал кто могущественный точную последовательность событий, ведь работает, работает же. Рано радоваться, частая ошибка воинов: учуют скорую победу, расслабятся и получают в награду за беспечность одну бесславную смерть, не всегда мгновенную, пронзающую молнией, скорее, постепенную, с отрывом конечностей, мучительную. Вон нагнанная слепота развеивается уже, такой себе из Сердана маг, видать, или Король выпил боевой дух из него грубыми подколами? Пауки не успели подбежать, проткнуть толстую шкуру, отскочили на прежнее место. Оклемавшись от внезапной потери чувствительности, чудище загоготало по-вороньи, гадость какая, раскрылись пластины для запугивания жертв, а взгляд злее стал.
Гибкие тела, несмотря на иллюзорную неповоротливость, бросились яростно, резко пахнуло гнилью и опасностью, воздушная волна со звоном и свистом принесла — посмертный вопль нашего общего знакомого. Не испугать бывалых наёмников быстрыми, намеренно путаными манёврами, удивлён, что у гидры есть тактика, она же неразумная. Хэ — усмехнулся взирающий с высоты могучего древа Король, тоже следил за каждым шагом, веселился, подмечая ошибки, скрытое за масками сосредоточенности волнение. От громких воплей дрожали стволы и капельку — сердца, замирая от крутящего страха на сущие мгновения. Каждый следующий выпад грозился стать финальным, заключить несчастного глупца в клыкастую пасть, опасность буквально наступала на пятки. Бег и петляния отдавались отдышкой, покалыванием в боках, хотя выползло лишь три громадные головушки, красовались в лучах феала, манили блестящей чешуёй, а если все разом повылазят? Как бы вторженцы не путали узлами змеиные шеи, морды уворачивались друг от друга, продолжали преследование. Сами же выдохнутся зазря, дурачьё!
Тряслась земля, когда туловище вспахивало собой землю, камни и грязные ошмётки, рассыпая близь борозды, и вот появился зазор, поднырнула и прокатилась угрожающе Паучиха. Потеряв из виду цель, змеюка выше приподнялась, завертела кровавыми глазищами да как взвыла — под челюстью рубящий удар хитрого клинка, прочь поспешила, бледно-красные капли разбрасывала. Первая крохотная победушка. А Муженёк выпустил из лопаток жуткие тонкие лапищи паука, балансируя на одной из них, второй протыкая язык твари, но за миг углядел яд, сочащийся с зубов, отдёрнул. Оух! Ещё бы чуть-чуть, и не только опорную оторвали, но и всего поломали, жестоко. Стонал громко, скукожился и не шевелился, оно и ясно почему: больно, невыносимо больно остаться без части себя. Спину обильно кровью заливало, две головы в вожделении танцевали вблизи, опутывали, переговариваясь на своём наречии. Увалень дышал через раз, практически не вдыхая живительного воздуха, ощущал скорую бесповоротную кончину, мерзким вкусом отчаяния по языку растекающуюся, взгляд не находил супруги для прощания. Гидра около несчастного замерла, зажмурилась, шипела заунывно, пока не бросилась яростно на тушку спасителя-Сердана.
Хорошо полетел спиной вперёд, слышал вопль напарника с его именем вдогонку, собирал собой столько деревьев, неприятненько, но что поделать, вот и я про то же. Надо же, ничего сломать не успел до встречи со стволом покрепче, какой замечательный хруст и крик — великолепная мелодия, как от музыкантов-калек. Беспомощный только и мог стонать, прикрыв глаза, даже не пошевелиться.
— Жалкое зрелище, — выдал пренебрежительно с маской отвращения на лице склонённый над Серданом Ушлый. — Ты глякась, не подох ещё, столько деревьев порубил и цел остался!
— П-п-помоги, — голос дрожал, срывался, пропадал и возвращался, слабостью и опустошённостью звучал. Новый виток боли пока ещё в чувствительном теле появился от безжалостного пинка.