— Думал, но с королями отношения выстраивать проще, Прелесть.
Всей стопой пережал горло, раздавил Король глупого верноподданного, не взглянув ни на него, ни на нескорбящую вдову, хруст и чавканье потонули в шумном порыве ветра, шелесте листвы и травы. Смерть приходила подозрительно естественно и незаметно, моргнёшь — и не заметишь. С годами сомнительные чувства, навязчивые мысли перестают копошиться, трогать душу, обязательно наступает оно — безобразное безразличие. Хотел бы я рассказать про своё первое убийство, если бы помнил, то ли это был крикливый ребёнок, то ли жирнющий свин, по ошибке забредший в бордель вместо хлева, и, знаешь, рука не дрогнула. Размываются границы своих и чужих, сердце не трепещет при ударах. Ты пей-пей, не тебе же платить, отдыхай, Дорогуша, и слушай. Прости старого, снова отвлёкся.
Топтал, ломал свои бесчисленные игрушки капризным ребёнком без сожаления, безвозвратно портил, на других за подобное ругался яростно, ядом плевался, недовольство показывал, четырёх из шести погубил, напомню. Конечно, самых и вкусных напоследок оставил. А! Ой, что это я вперёд истории забегаю, прости, Дорогуша, совсем запамятовал, понимаешь, работа тяжёлая, ответственная, столько в голове держать приходится. Благо, знания — не член во рту, не так стыдно, хотя у меня отродясь его не наблюдалось. Прелесть сплела пальцы их, верхними ладонями поглаживала, ласкала скулы и подбородок, вот так и забылся Увалень, да и кому он нужен, когда рядом такой привлекательный убийца благородных кровей? Тёмно-серые губы изогнулись, провоцируя на дальнейшие действия, показывая, что всё правильно делала.
— Вот же мразь! Я тебя убью! — А это кричал второй обречённый, притащивший трупец любимого, пылающий осязаемой яростью. Прижимал к груди, цеплялся за грязные изодранные тряпки, желал разбудить болью. Ох, если бы Сердан спал. — Ушлый, я знаю, всё знаю. Чтоб ты сдох!
Голос дребезжал надрывом, разливался отчаянием, горечью для кровь-пьющего, сладостью для победителя. Желал всем прогнившем тьмой сердцем справедливого отмщения, стремился карой стать, удавить лично, метался бунтующим ураганом. Храбрилась жалкая чернь, тявкала громко, голосок срывая, в страхе уши прижимая, забавляла хозяина, снисходительную улыбку на губах кривила. Домыслы, ничтожные попытки забраться под броню без сколов и царапин, Альсий старательно выискивал прорехи, лишь бы заползти словами в душу, уколоть до крови, кольцами червя вился зазря. Он в отчаянии, сломлен, бушевал вскипевшими эмоциями, грозного изображая, сник, потопленный плавленым золотом величественного взгляда с ноткой проклятья. Глухой сдерживаемый кашель пузырём набухал, всё лопаться не хотел.
— Ты чего раскричался, награды за победу не хочешь? — Король не прятал издевательского смеха в интонации, тоже таким не занимаюсь, ну ты знаешь. Кровь-пьющий клацнул зубами. — Ноша к земле не тянет, думаешь, разборки исправят положение? Все когда-то умрут с концами, прими сей факт, работай дальше на собственное благо.
Кому, как не ему, знать о смерти лучше? По сей день слухи ходят, что любовники они с Ашур древней. Наниматель уверенной поступью обошёл наёмника, скользнул ладонью по щеке успокаивающе, по шее упал к плечу, выпив часть агрессии, даровав слабость в теле. Проклятый захлебнулся в собственных неконтролируемых эмоциях, ревел в голос дитём малым, ронял ливневые слёзы на окончательно мёртвого возлюбленного, вызывал омерзение гадкой ничтожностью, задёргалась изогнутая бровь, проступили морщинки на юном лице. Альсия грубо посадили на землю отдыхать, приходить в состояние, чтоб язык за зубами держать мог, сам Ушлый с интересом отправился на обход вокруг гидры голов, хитрил, не прирезал на виду у Прелести. Вопрос в другом: как зубища выдирать собрался? Куда и как понесёт? Тушу тоже можно выгодно разобрать, шкуру, вот негодная Напарникца сосуды разорвала и товар испортила, убежала, чтоб не наказали! Король справедливый у вас, всё о подданных заботился, думы думал серьёзные.
— Господин, гидра убита, мы свою часть сделки выполнили, пора бы рассчитаться, — намекнула Прелесть. Да, да и да! Наконец-то мы добрались до самой сочной, пьянящей части истории — развязка, почувствуем вкус специй и сжигающую сладость тростника, как в пряном крепком. — И как нам делить один нож?