Кукольные бессильные руки холодные и мягкие на ощупь, отнюдь не ткань, не глина, не дерево, проворачивались в плечах с большой неохотой, скрипом и треском, мясо мешало, трепыхающееся в агонии тело. Голос сорвался в дерущем горло с ушами окружающих крике. Блеск от попавшего на лезвие луча феала ослепил помутневшие от слёз глаза, нож выдавил кость из сустава. Руки повисли дрожащими от порывов ветра тряпками на бельевой верёвке. Деформированная фигура пуще согнулась, сгорбилась, смешила своей неестественностью, извергала кровавые плевки, теперь уже не только изо рта. Стучали, клацали оставшиеся зубы обезумевшего пьющего, лязгали схлестнувшимися клинками, не находя цели, не раня. Какая жалость, вероятно, для поверженного котёнка.
Азарта оскал опасен, угрожал, заставлял мысли мошками метаться в головушке одичалого, пока фигура мрачная наслаждалась агонией. Руки резкими бросками проткнули плащ, всё время дремали змеиными кольцами на груди и животе без дела, пасть разверзлась в смешке от ожидаемой реакции. Они повязали крепкой хваткой. Они держали близко. Они тыкались в мягкие израненные губы, не дабы сыскать поцелуй — не для Вечного Короля обряд ковался годами милостью и благосклонностью именуемый, заползали в рот сквозь сопротивление. Обмазанные вязкой липкой кровью пальцы тёрлись о язык, шерудили червями, такими же склизкими, гладкими. Поредевшие зубы вгрызлись в ладонь, ударившись о на удивление излишне твёрдую кость — как бы ни упорствовал Альсий, не псина он… Хотя о чём это я? Он укусил руку, которая его кормит. Не разгрызть, не оттяпать напоследок частичку вкусного владыки. Взялся Ушлый за челюсть, тянул-тянул вниз одной укушенной рукой.
Щелчок. Игрушка с хрустом поломалась от грубого рывка, челюсть отвисла с лёгкостью откинутой крышки от котелка перед обедом. Терпким гранатовым соком, нитями черноты текла слюна по подбородку, лезвие лизало любовницей, широкою волной изогнутую ленту языка. Кровь пузырилась, булькала в горле, извергалась, интерес продолжать мучения рассеивался. На коленях плавал взглядом поверженный дланью Вечного Короля. Одно ловкое движение под одежду, и Кхата-Кардиналис спряталась в ладоне, а после в складках накидки, ближе к телу для надёжности.
— Прелесть, вот блядина неблагодарная! — Мастерски сокрытая злоба не возымела эффекта, оклик остался незамеченным, виной тому ласковое прозвище.
Замечала ли ты, Дорогуша, как милые прозвища сглаживали углы? Как вес одних слов притуплял истину, будто клинок стачивался в битвах, так и с восприятием. Безусловно, голос и интонация тоже важны, слышишь, как сладко пою, как мастерски затираю правду, можно и ложь вплести незаметно, однако мои истории достойны внимания и без шелухи вымысла. Всё жду от тебя рассказ про шёпот птиц для Ведьмы, не поведала наша общая знакомая о том, как жили вместе, только упомянула. Оставим до следующей встречи за крепкой выпивкой.
Увлечена оказалась Паучиха танцем с двумя партнёрами, не слышала зова хозяина, однако больше целилась в видение возлюбленного, нежели в Лисёнка. Уставшая махала клинками, видна тяжесть, осевшая металлом в движениях, заторможенные кружения, блеск пота на лбу. Неподъёмным грузом со стороны казалось оружие, коим на самом деле не являлось. Понимаю: сначала гидра, теперь снова возьня смертельная, но она же первая оголтелой кинулась, никто не заставлял. Притворюшка пыхтела, оттесняемая двумя, надо же, а соперница её ранена, не заметил под таким углом, что одна рука кровавым месивом висела.
Воздушник сыграл с убийцей посмертную злую шутку: оставленная на поле битвы голова осталась не замечена, затерялась в траве, и как же не вовремя попала под ноги. Фатальная, почти летальная ошибка. Занесли кару над вздымающейся грудью. Обе грузно дышали наперебой, словно воруя друг у друга избыточный воздух, полный леса и чутка битвы. Ушлый углядел, сомнения в исходе, хорошая подготовка, перестраховка, правда, не в лучшую для него сторону. Горько принял последствия наскоро принятого решения, король же должен подданных оберегать… Никогда не жалел себя безумец, быть может, обыкновенный дурак.