- А чего с ним драться? – Улучив момент, Лазарь стряхнул-таки меня с шеи. Улыбнулся от уха до уха и пояснил: – Я его не за тем зазывал.
- Что? – Не знаю, кто выглядел более удивленным, я или Влес.
- А то, – Лазарь подхватил с земли топор, поиграл им, потом указал на корабль. – Видал, брат, птицу мою? Вот и думай, полетишь со мной али как?
Глава 3
Судьба – так называют факты,
еще не пошедшие через горнило мысли,
и причины, еще не разгаданные человеком.
Р. Эмерсон
Настоящая героиня знает – лучше хождения под парусом по штормовому морю может быть только полет под тем же парусом по холодному зимнему небу. Как весело свистит ветер в отмерзших ушах! Как украшают женское лицо сизый нос и обледеневшие щеки! Как прекрасны тучи на расстоянии вытянутой руки и непередаваемо ощущение нескольких сотен метров высоты под копчиком… в смысле, под килем. Романтика, да и только.
Настоящая героиня не верит в существование воздушно-морской болезни и переламывает травматические воспоминания одним легким напряжением мозговых извилин.
Как жаль, что мне никогда не стать настоящей героиней.
«Нахрена я сюда полезла?» – за пару часов полета эта мысль навестила меня, наверное, раз в сотый. Ну, в самом деле, кто тянул меня за руку? Между собой парни договорились на удивление быстро, будто все условия совместного полета были обсуждены ими заранее, мне же вежливо предложили: ступай себе, девица, откуда пришла. Стоило бы прислушаться к хорошему совету, но я этого не сделала. И с настойчивостью, достойной лучшего применения, продолжала лезть туда, откуда меня уже один раз сбрасывали… но мне, видимо, мало.
«Вот нахрена?..» – тяжело шмыгнув сопливым носом, я попыталась придвинуться к набитой горючими камнями жаровне, но ближе было некуда. Слезящийся от ветра взгляд остановился на высокой фигуре, застывшей на носу корабля. Только тяжелый синий плащ вздымался широкими фалдами, порой оглушительно хлопая на ветру. И не поймешь, то ли хозяин плаща уже окоченел до полной неподвижности, то ли, наоборот, холод ему нипочем – если надо, и в Северном Ледовитом океане искупается, не моргнув глазом. Как бы то ни было, выглядел Влес внушительно, даже величественно, а отсветы бледного солнца на доспехах богатыря особенно красили. Хоть сейчас пиши с него образ защитника всея земли.
Да, нежной родственной любви между братьями не наблюдалось, но и сворачивать друг другу шеи они не торопились. После неожиданного предложения Лазаря Влес еще какое-то время сверкал глазами, играл желваками, даже кулаки сжимал с явным намерением что-нибудь сломать, но почему-то так и не сломал. Даже не изрек ничего пафосного, вроде: «Не брат ты мне, чудище поганое». Постоял-постоял, потом отловил разыгравшегося коня, отвел в сторонку и что-то ему нашептал. После чего Кологрива птицей унесся обратно в лес, сшибая снег и ветки с вековых елей. Но на это уже никто внимания не обратил, потому что все были при деле: Лазарь махал топором, споро достраивая корабль, точнее, доделывая его носовое украшение – птичью голову с человеческими глазами, а я заново собирала разбросанные вещи, одновременно пытаясь понять, что же все-таки тут происходит?
Этим же вопросом я продолжала задаваться и теперь, сидя под мачтой летучего корабля, бодро уносящегося на воздушных волнах… куда? Ну, слава богу, хоть тут имелись догадки. Причем настолько смелые, что я, не колеблясь, сделала их своим главным козырем, когда умильно тянула, глядя в холодные змеиные очи:
- Возьмите меня с собой, добры молодцы, я вам пригожусь. Точно-точно пригожусь, будьте уверены. Без меня там, куда вы летите, вообще никак!
- Это пошто нам без тебя никак? – заинтересованно сощурившись, спросил Лазарь.
- А по то, что вы парни, а я девушка… – От его оценивающего взгляда стало как-то неловко, пришлось пояснять: – В смысле, смогу пройти там, где вы не пройдете и даже не пролетите. Есть такие места, уж поверь.
- Что, и птица не пролетит, и пеший не пройдет, и конный не проскачет, одной девке прямая дорога?
- Угу, вроде того.
Не знаю, поверил ли он мне или, как обычно, имел собственные соображения на мой счет… хотя в последнем я даже не сомневалась. Натуру не переделаешь, змей остается змеем, не важно, двадцать ему лет или тысяча. Странным было то, что сознание сего факта меня одновременно и тревожило, и успокаивало.
«Ты – хитрое, умное, изворотливое пресмыкающееся, – повернув голову, я бросила взгляд на корму, на которой, привалившись к борту, беспечно дремал предмет моих неустанных мыслей. – Ты нигде не должен споткнуться, но все же споткнешься. Эх, знать бы, где, знать бы, как?»