Изнутри храм был пуст и необъятен, и богатырь перед высоким алтарем казался крохотной букашкой. Но это было обманом, как и все вокруг, кроме, пожалуй, холода и смертной тоски, разливавшейся по сторонам черным маревом. Я знала этот холод и эту тоску… И Властимир знал, но продолжал сокрушать алтарь, снова и снова ударяя по нему сбитыми в кровь кулаками. А ведь разобьет, подумалось мне, он такой, он сумеет… богатырь ведь.
Алтарь треснул и развалился на две половины. Мне показалось, что на его месте стоит еще один крест, старый, темный, слегка помятый, с короткой перекладиной и слишком длинным основанием. Но это был не крест…
Черное марево отхлынуло от стен и потекло к нему чернильными жгутами, обвивая прямой клинок с узким долом, простое ровное перекрестие, рукоять с округлым навершием. И Властимир протянул руку, не замечая ни текущей по пальцам крови, ни тьмы, на кровь потянувшейся.
- Боже Вышний наш, Всемогущий! – опустившись на колени, произнесла Святогоровна. – Это меч отца моего, в землю ушедшего. Прими и отпусти нам долги все, вольные и невольные, ибо твое есть царствие отныне…
Длинное змеиное тело выскользнуло из черноты, сбив с ног богатыря и отбросив меч. И тьма, лишившись опоры, колыхнулась и впилась в гладкую муаровую чешую, набухая на ней, словно опухоль, уплотняясь, вытягиваясь и обретая форму длинной шеи и рогатой змеиной головы. Такой же, что билась рядом, пытаясь вырваться, стряхнуть… поздно. Судороги стихли, и обе головы поднялись, изгибаясь и грозя серебряными рогами.
Святогоровна поднялась с колен:
- Долг отдан. Да будет так, воистину, воистину, воистину…
Змей повернулся, и из его глаз на меня глянула черная пустота безумия.
____________________
Меч отца моего - меч Святогора, богатыря, рожденного матерью-землей. По преданию, Святогор не умер, а ушел в землю, пытаясь поднять некий камень. Меч Святогора, он же меч-кладенец - легендарное оружие, которое богатырь должен выкопать из кургана или могилы. Это связано с поверьем, что оружие, которое принадлежит мертвым, имеет особую волшебную силу. Прикоснувшись к «тому свету», оно становилось и само по себе носителем смерти, смертоносным.
Глава 4
Только рука друга может вырвать шипы из сердца.
К. Гельвеций
Волна оглушающего холода с треском прокатилась по храму, выбеливая голые стены. Я видела, как Властимир поднял меч и вспыхнул синим факелом – волна накрыла его, но погасить не смогла. Наверное, надо было добежать до него, спрятаться за широкой богатырской спиной… я ведь не раз делала это раньше. Но теперь стояла, окаменев, и только чувствовала, как черная тоска змеей подползает к сердцу, чтобы впиться в него и высосать до капли.
Как же это? Почему?.. Не должно было все так обернуться. Это несправедливо, неправильно… Почему я не смогла помешать? Я же хотела, старалась… Что же пошло не так?
Белая волна докатилась до меня и обняла, впиваясь морозными иглами. От мгновенной боли перехватило дыхание, но почти сразу тело онемело, а одежда, волосы и лицо покрылись ледяной коркой. Глаза защипало, и белесая муть, вытекая из-под обледеневших век, мало-помалу размыла окружающий мир.
- Тепло ли тебе, девица? Тепло ли тебе, глупая?
Я вздрогнула.
От меня ждут ответа? Кто? И что отвечать-то?
- Ну, коли жива, так вставай. Вставай, вставай, неча в снегу сидеть. А то ведь вправду померзнешь…
Глаз я не закрывала, но видеть не видела. Что-то мешало, прилипнув к ресницам – то ли снег, то ли замерзшие слезы. Надо было бы стереть, но рук тоже не ощущалось.
- Вставай, сказано! – В плечо ткнули чем-то твердым, и странным образом это вернуло мне способность чувствовать. Первая минута, как водится, была неприятной, да и вторая тоже, а потом мне надоело стонать и дергаться в попытке унять пляшущие под кожей иголки. Подняв непослушную ладонь, я наконец смахнула с лица наледь, продрала слезящиеся глаза и села.
Все вокруг было белым, но не слепящим, а мягким, затуманенным, будто погруженным в жидкий молочный кисель. И в киселе этом плыли седые березки со снежными сережками на тонких ветвях, а над ними подпирал ветвями небо величавый ясень.
- Очуяла? Вот и ладно. А со снегу все ж встань.
Я моргнула. Но старуха, оседлавшая торчащую из-под снега корягу, обратно в девицу не превратилась. Пристроившийся рядом филин насмешливо угукнул, встопорщив полосатые перья. Сирин на березе томно опустил ресницы, прикрыв клюв расписным крылом.