Аня оглядела заставленный блюдами стол и в растерянности приоткрыла рот. Екатерина Андреевна приготовила столько всего, что разбегались глаза. Они с Федей не привыкли к такому широкому пиру, как устраивался в доме Литвиновых каждый день и считался для них нормой. И от этого чувство смущения и неравенства в положении нарастали с чудовищной силой. Краем глаза уловив ухмылку на лице Александра Юрьевича, Аня осознала, что ей ко многому придется привыкнуть, как бы трудно это ни было.
— Эм, наверное, просто салат, — смутившись, ответила Аня.
— Уверена? — переспросил Николай, уловив ее замешательство. Ему было важно, чтобы она ощущала комфорт в этом доме.
Аня взглянула на запеченного окуня, стоявшего посередине стола, и кивнула головой. Первый ужин оказался для нее стрессом, и она не готова была налегать на пищу, требующую усилий.
— У вас завтра игра, — прервал их диалог Александр Юрьевич и, наконец, оторвал взор от тарелки. — Надеюсь, вы хорошо к ней подготовились?
Николай поставил тарелку, заполненную овощным салатом, возле Ани и, придерживая хребет окуня, принялся вилкой отделять мякоть.
— Можешь не сомневаться. Сергей Петрович приложил максимум усилий, — на слове «максимум» его брови взлетели вверх. — Хочешь посетить?
— Не сейчас, — отрезал отец. — У меня есть дела важнее, чем хоккей.
Николай ухмыльнулся. Семейный бизнес был для отца всегда важнее, чем сын и его увлечения.
— Что планируешь делать дальше? — поинтересовался Коля.
— Идти в наступательную атаку, — без стеснений сказал Литвинов-старший. — Морозову отдавать проект я не собираюсь.
Опасения Николая подтвердились. Чтобы потешить свое самолюбие, Александр Юрьевич пойдет на крайние меры, которые могут отразиться и на семье. Коля посмотрел на Аню, взгляд которой потух от одной фамилии, прозвучавшей за столом.
— И как же ты собираешься вернуть проект?
— Ну, — отец откашлялся. — К примеру, мило побеседовать с твоей дамой сердца и узнать то, что ты не смог выведать до тендера.
Корпус Александра Юрьевича выпрямился, а мышцы натянулись, как гитарные струны. Он перевел пристальный взор на Аню, со всей суровостью прожигая ее существо. Литвинов-старший будто бы пытался выбить ее из равновесия, но Николай, сжав под столом руку Аню, выкрикнул:
— Прекрати!
С саркастичностью Александр Юрьевич продолжал, уложив приборы на полупустую тарелку:
— Отчего же? Ты впустил ее в наш дом, а я не могу и поговорить с ней?
— Не можешь. Тема этого человека под запретом.
— Юноша, сбавь темп, а лучше притормози! — Литвинов-старший поднял руки с развернутыми ладонями вверх. — Никогда не знал, что тебе свойственны такая нежность и чуткость. В кого тебя превратила эта девчонка? — хитрые глаза метнулись в сторону Ани. — Раньше твои глаза горели исключительно хоккеем.
— А твои сияли любовью к моей матери, и не было в тебе той желчи, что льется изнутри сейчас.
— Замолчи! — отец стукнул по столу, и приборы, так аккуратно уложенные на тарелке, соскочили на скатерть.
— А ты не превращай наш ужин в поле боя. Для этого больше подходит твой кабинет. Нравится тебе или нет, но, придет время — мы с Аней обручимся и построим наш дом! Если ты хочешь, чтобы там было место для тебя, как гостя, то тебе лучше полюбить ее и принять в нашу семью.
Лицо Александра Юрьевича раскраснелось от злости, а щеки раздулись, словно воздушные шары. Его грудная клетка заполнилась воздухом настолько, что выпирала вперед. Он пытался сдержать воинственный пыл, но выходило это очень слабо.
— Спасибо, что испортил нам спокойный ужин, — сказал Николай и поднялся со стула, бросив салфетку на стол.
Аня поняла, что Коля хочет ее увести, и, снисходительно посмотрев на его отца, встала вслед за ним. Как только они перешли в левое крыло таунхауса, Аня сбавила шаг и остановила Николая за руку. Слова, слетевшие с его уст в момент перепалки с отцом, обескуражили ее, поэтому, когда Коля обернулся, она спросила:
— То, что ты сказал, — это серьезно?
Николай подцепил указательным пальцем ее подбородок и прошептал почти в губы:
— Более чем. Я испытываю это чувство впервые, и оно нравится мне. Не хочу, чтобы наше время заканчивалось.
Коля наклонился вперед, и их губы слились в нежном поцелуе. И в окутавшей таунхаус тишине слышалось учащенное сердцебиение. Такое, какое бывает в момент осознания чего-то важного. В это мгновение Николай открыл для себя одну ценность: ему не хотелось отпускать Аню никогда и никуда. Вкладываясь в чувственный поцелуй, он видел будущее, в котором все пространство, свободное время и вся жизнь принадлежали ей. Его сердце теперь принадлежало только ей.
Отстранившись, Коля на короткий миг призадумался, а затем, неожиданно взяв Аню за руку, направился к выходу, захватив по пути верхнюю одежду.
— Мы куда?
Но Николай не объяснился. Махнул охраннику рукой и попросил выгнать мазерати за ворота. Он был настолько охвачен значимостью нахлынувших чувств, что слова не собирались в предложения. Все мысли заполонило безумие.
— Пристегнись, пожалуйста, — заботливо попросил Коля. — Ехать придется очень быстро.
— Мы куда-то сильно спешим? — поинтересовалась Аня, пристегивая ремень безопасности. Она по-прежнему находилась в легкой растерянности и не понимала, к чему такая спешка. Импульсивность ранее была Коле не характерна.
— Можно и так сказать.
Эти слова стали единственными, что прозвучали в салоне, пока автомобиль находился в движении. Высотные здания, подсвечиваемые салоны, бутики и рестораны стремительно проносились мимо них. И Аня не поспевала рассматривать ночную столицу на такой скорости. Хотя в этом и не было особой нужды: она уже гуляла по этим улицам.
Когда шины заскрипели и двигатель затих, Аня осмотрелась вокруг. В глаза бросилась яркая неоновая вывеска тату-салона. Обратив взор на Колю и изогнув бровь от удивления, она спросила:
— Это и есть то место, в которое мы так спешили?
Освободив себя от давящих оков ремня безопасности, Николай взял ее руку и перевернул ее навзничь. Пальцы коснулись ее хрупкого запястья.
— Хочу, чтобы это, — он принялся указательным пальцем прорисовывать полумесяц, — отпечаталось здесь навсегда. Знаю, что все это сумасшествие, но разве не ты сделала полумесяц символом нашей любви?
Уголки ее губ вздернулись вверх. Аня, приблизившись к Николаю и накрыв ладонью его пальцы, прижалась к его разгоряченной щеке и прошептала:
— Знаешь, что самое лучшее в тебе?
— И что же?
— Твоя чувственность. Раньше ты был так безразличен к таким мелочам, — припомнив командный выезд за город, сказала Аня.
— Ты сделала меня таким. Ты научила меня проживать эмоции, и теперь я поистине счастлив, хотя вокруг нас творится настоящий хаос.
— Когда ты рядом, хаос не страшен.
— Я всегда буду рядом, — оставив влажный след от губ на щеке, Николай отпрянул от Ани.
— Тогда нам действительно стоит поспешить, ведь набивать татуировку нужно обоим.
Тату-салон оказался необычайно светлым местом. Уже с порога забрезжил свет подвесных ламп и зажужжала контурная машинка. На одном из белых кресел, какие бывают в кабинете стоматолога, лежала девушка и осматривала стену с ажурным граффити. Мастер без остановки наполнял очерченное пространство на ее ключице синей краской, и Аня напряглась, заметив, как из глаз незнакомки текут слезы. Она постаралась перевести внимание с девушки на неординарный дизайнерский интерьер, однако картины с черепами на холстах отнюдь не уняли ее тревогу.
— Вы к нам? — уточнил свободный мастер, достав стерильный набор с иглами.
— Да, — без колебаний в голосе ответил Коля. — Хотим набить парное тату.
Мастер, на коже которого не было свободного места от многочисленных татуировок, похлопал по креслу, приглашая жестом одного из них. А затем, выкрикнув кличку — так, по крайней мере, показалось Николаю — вскрыл крафтовый пакет. Из-за двери подоспел другой мастер, отозвавшийся на странное прозвище. Его рост был чуть ниже, чем у напарника, и, к удивлению Коли, забита была только левая рука. Его лысина блестела в холодном свете ламп, а короткие полноватые ноги еле-еле тащились по матовому напольному покрытию.