После звонка на урок все уже были в классе, когда Сима зашла за своими книгами. Подруги её окружили.
— Велела идти домой, — сдавленным голосом, едва удерживаясь от слёз, произнесла Сима.
— Как — домой?
— Насовсем!?
— Безобразие!
Вэто время вошел учитель истории.
— Барышни, барышни! Ай-яй-яй! По местам! — призвал к порядку добродушный старик. — Фотина вы куда же? Я в класс, а вы от нас?! Что случилось?
— Мне начальница приказала идти домой, — сказала Сима, и слёзы, уже переполнив глаза, покатились на щеки, на фартук, на парту.
— За какую провинность, Симочка? — спросил учитель.
— За посещение в больнице подруги и за передачу больной букета от имени класса! — сказала Маня Светлова. — Весь класс виноват. Мы послали Симу. Нам надо собрать все книги и уходить.
— Светлова, Светлова, потише! Вы еще не курсистки. Садитесь, — сказал историк. — А вы, Фотина, вытрите слезы, держите голову выше и идите домой спокойно. Идите. Все разберется и все придет в норму. До скорого свидания, Симочка…
Весть об исключении Симы из гимназии в тот же день облетела полгорода. Гимназистки, гимназисты и реалисты только об этом и говорили. В большом писчебумажном магазине, куда приходили сотни учеников за тетрадями, карандашами и перьями, было подобие гимназического клуба: здесь встречались, чтобы вместе пойти на каток, отсюда старшеклассники провожали девочек до дому. В этот день здесь все разговоры сводились к обсуждению подробностей исключения Фотиной.
Викентий Иванович за обедом успокаивал Симу, напустив на себя философское спокойствие:
— Если они посмеют тебя исключить, ты уедешь в Москву, поселишься с Аночкой Лихаревой, сдашь экстерном и поступишь на курсы… Нич-чего ты от этого не потеряешь! — уверял он дочь.
— Кешенька, ну подумай, пожалуйста, лучше, что ты говоришь! — возразила Софья Петровна мужу. — Да пусть-ка попробуют исключить. За что?! Да я к архиерею пойду и его спрошу — можно ли бросить подругу в отчаянии и беде. Пусть он попу и начальнице, этой дуре набитой, мозжишки на место поставит!
Сима, которая дома дала было волю слезам, постепенно успокоилась и после обеда читала «Обрыв», когда к ней одна за другой начали приходить гимназистки.
— Я думала, что ты, уходя, запоёшь «Марсельезу». Я так и решила, что в этом случае вместе с тобой подхвачу — пусть выгонят! — заявила Маня Светлова.
— Гимназисты советуют нам объявить забастовку, пока не добьемся твоего возвращения, — говорила вторая.
— Правильно было нам всем собрать книги — да по домам! На цветы собирали все. Значит, и ответ держать вместе! — поддержала третья.
— Тут поп и Цесарка во всем виноваты…
— Ну, баронесса сама-то мандрила с лорнетом! — спорили девочки.
Софье Петровне с трудом удалось убедить их в том, что прежде решения педагогического совета в забастовке нет никакого смысла.
После ухода девочек пришли гимназисты. Их было четверо: Сережа Родзевич — вихрастый и решительный парень, Сеня Цветков — юнец с большой головой на тоненькой шее, в очках и с пушкинскими бакенбардами и близнецы-восьмиклассники Ваня и Миша Малинины, дети пароходского машиниста…
— Мы, Сима, пришли вам сказать, что мужская гимназия уважает ваш смелый поступок, — ещё в прихожей, с порога начал торжественное слово Сеня Цветков. — Мы гордимся, что среди нас, учащихся гимназий, есть молодежь, способная дать пощечину всякому лицемерию и ханжеству. Вы показали пример гражданского мужества, и честности. Мы пришли поблагодарить вас за это от лица гимназистов трёх старших классов.
— Входите, друзья. Господа, входите, — позвал Викентий Иванович. — Что вы, Сеня, так церемонно? Мы очень рады, что вы одобряете Симочку. Мы дома тоже её одобряем.
— А мы в этом совершенно уверены, Викентий Иванович, — ответил Сережа Родзевич. — Потому и Сима такая хорошая, что вы с Софьей Петровной её воспитали.
— Ты, Сереженька, и для нас, стариков, принес доброе слово? Спасибо! — сказала растроганная Софья Петровна.
— Мы и Васю ведь знаем, Василия Викентьевича, — сказал один из Малининых. — Сима с Василием Викентьевичем доказательство того, что вы растите только честных и мужественных людей.
— Какие вы, господа, все хорошие! — произнесла растроганная Симочка. — Раздевайтесь, снимайте шинели, входите. Идите ко мне.
— Викентий Иванович, мы, гимназисты старших классов, в ответ на произвол госпожи баронессы хотим организованно протестовать телеграммой министру, — сказал Сережа, направляясь в комнату Симы.
Фотин усмехнулся:
— Это какому же министру «протестовать»?
— Разумеется, просвещения, Боголепову! — подхватил Сеня.
— Н-да… — задумчиво сказал Фотин. А я вот думаю, что его высокопревосходительство за Серафиму не заступится, даже наоборот — одобрит начальство, а вас из гимназии выгонит, всех протестантов зелёных. Господин министр уже показал свой нрав на студентах. Разве вам неизвестно?
В это время в прихожей раздался звонок, и притихшая в комнате Симы молодежь услышала из гостиной взволнованный голос Федота Николаевича Лихарева:
— Господа, господа, покушение! Вы ещё не слыхали?! В Петербурге ранен студентом министр просвещения Боголепов! Молодежь закипела! Вы слышите, господа…
— Ур-ра-а! — раздались в ответ на эту бурную реплику юные голоса из комнаты Симы.
Федот Николаевич осёкся.
— Господа, что такое?! — спросил он, растерянно обратившись к старшим Фотиным. — Кто там у вас?
И когда распахнулась дверь в Симину комнату, он покачал головой:
— Ай-яй-яй! Да какие же вы неразумные и зелёные, милостивые государи! Чего вы кричите? Да разве так можно кричать, господа дорогие?!
— Это мы нечаянно, Федот Николаич. Извините… Викентий Иваныч, как ведь к слову-то вышло, — сказал Сережа. — Невольно и сорвалось…
— А по какому же поводу, разрешите узнать, ликованье? Может, и мне покричать? — строго спросил Лихарев.
— Да нет, это так, Федот Николаич. У нас тут секрет, — нашлась Сима.
— У них тут гм… гм… своё… молодежь! — подтвердил Фотин. — Пройдемте, Федот Николаевич, в кабинетик. Так-так… в кабинетик…
Мужчины ушли, а Софья Петровна, сдерживая улыбку, шепнула:
— Ох, какие же вы нехорошие дети! Человека могли и убить ведь, когда стреляли, а вы тут «ура»!
— А мы, Софья Петровна, кричали «ура» потому, что его не убили, а только ранили, — с заметной лукавинкой во взгляде сказал Сеня. — Просто мы рады, что жив человек остался, значит, кричим от доброты, не от злобы…
— Ну и довольно, довольно… Идите теперь по домам. Слышите, что случилось? Надо быть осторожней. Мало ли что! — говорила опасливая Софья Петровна. — Лучше идите, ребятки. И никаких там протестов по поводу Симочки! И ей и вам от того будет хуже. Лучше я к архиерею…
Коростелев торопливо вошел в дом Рощина.
— Здравствуйте, Виктор Сергеевич! — возбужденно воскликнул он и едва слышно добавил: — Ч…чрезвычайные вести!
— Костя, здравствуй! Входи, входи. Ты нам как раз очень кстати, — приветливо сказал адвокат.
— Мадам, бонсуар! — поклонился Коростелев хозяйке.
— Здравствуйте. Чаю? — спросила Анемаиса Адамовна, протянув руку для поцелуя.
— Мерси, мадам, с удовольствием.
— Проходи в кабинет, — пригласил адвокат гостя.
С порога кабинета журналист увидел на кожаном диване Саламатина, перед шахматной доской, фигуры на которой были уже перемешаны. В зеленых от абажура сумерках плавал табачный дым.
— По…почтенный гражданин Митрофанушка, рыцарь золотого мешка! — приветствовал Коростелев.
— Стать во фрунт! — скомандовал в ответ Саламатин. — Ты мне теперь подчинен, зубоскал и повеса, я — генерал, а ты — солдат: окончательно — покупаю газету.
— Это уже не новость, слыхали! — дружески тряся его руку, сказал журналист. — А последние, самые свежие новости все-таки пока у меня. За чрезвычайную, необычайную новость ставишь пару бутылок?
— Пива? — спросил Саламатин.
— По мелочам не торгую. Шампанского!
— Что за ценная новость?
— Поставишь?
— Я, брат, купецкого звания. Кота в мешке не куплю. Выкладывай — поглядим. Коли добрый товар, то заплатим.