— Ну, не больно, не больно-то с ними! Они и в нагайки возьмут! — охлаждала его тетя Лиза.
— Ой, бою-юся! — дурашливо крикнул Федот и комически схватился за живот.
Толпа самой зеленой фабричной молодежи — подростков — окружила Федота, видно уже зная его забавные выходки.
— Дядя Федот, ты кого боисси? — спрашивал назойливый подросток. — Дядя Федот, ты кого боисси?
— Полиции, казаков боюся! — крикнул Федот, по-прежнему дурашливо ломаясь.
И вдруг со всех сторон запищали пищалки, затрещали полицейские свистки, застрекотали трещотки — это человек полтораста прохоровских мальчишек присоединились всей своей подростковой «спальней» к толпе старших.
— Здорово, дядя Федот! Они небось сами нас забоятся!.. — в восторге от шума кричал первый мальчишка.
— А вы вот что, робята! Слушать меня, ерши трехгорски, малявки да голевастики прохоровски! Слушать! — крикнул Федот. — Без времени шуму не поднимать. Нишкни! Все молчите! Как время придет, я шапкой махну, вот тогда всей оркестрой играй!
— Ур-ра-а! — заголосили ребятишки, восторженно прыгая вокруг своего великана-предводителя, который придумал для них эту радостную игру.
Уже подходя к Кудринской площади под многоголосое, торжественное пение «Дубинушки», Аночка услышала у себя за спиной знакомый голос рязанского Мишки-медика, который разговаривал с рабочими, балагуря и шутя на свой обычный манер:
— Полиция да казаки беспорядки чинят — ни проходу порядочным людям от них, ни проезду… У Манежа одних приставов человек полтораста. Ежели нам этот скоп разогнать, мы еще благодарность получим от обер-полицмейстера за водворение тишины и порядка!
— Петя! — крикнула, обернувшись назад, тётя Лиза.
Студент их догнал.
— Здравствуйте, тётя Лиза! Маня, здравствуй!
— Гляди, у нас новенькая какая, знакомься, — сказала Маня шутливо, указывая на Аночку.
Мишка вгляделся ближе в лицо девушки и, узнав ее, скинул свою фуражку блином и закрестился.
— Сила святая! Аночка! Давно ль во ткачихи сподобились? Валенки, бабушкин теплый платок!
— Я у них ночевала, — с оттенком похвальбы ответила Аночка.
— Мы эту барышню от фараонов отбили вчера. За неё там такая буча пошла у Манежа, — сказала медику Маня.
— Хорошая барышня, даром малявочка! — похвалила её Лизавета.
— У меня был обыск вчера, — шепнула Аночка Мише.
— Ох, сколько их было в прошедшую ночь! Несть числа… Федю забрали, Кольку, Митяя — все в Манеже. Земляческий комитет собирается сегодня в новом составе, на новой квартире. Запомните адрес. — Он назвал дом и номер квартиры. — На вопрос: «Вы к кому?» — ответите: «Навестить больного».
— Постойте, — вдруг спохватилась Аночка, повторив про себя адрес. — Ведь это Геннадий! Он же «академист». Он нам не сочувствует. Почему у него?
Она почувствовала, что краснеет.
— А вы его знаете? Нет, он ничего человек. Студент как студент. С ним говорили. Он очень, рад. Говорит — у него безопасно…
— Ну, так или иначе — я туда не приду… Вы никому, пожалуйста, не говорите, что сообщили мне этот адрес, — попросила она рязанца. — Кстати, если вам к десяти, то пора уже ехать…
— Ой, да, правда! Ну, я побежал! А вы в таком случае уж рабочих не оставляйте. Нам связи нужны…
Он наскоро попрощался с Аночкой и исчез в толпе, возраставшей от шага к шагу.
Тетя Лиза и Маня взяли Аночку под руки.
— Ты, значит, с Петькой уже раньше знакома? — с уважением спросила Маня.
— С каким это Петькой?
— Ну, с каким ты сейчас говорила-то, с маленьким докторенком. Он добрый. Тут малый один умирал от горячки, Петька с ним ночевал и дневал. Душа-человек. Мы его третий год уже знаем. Товарищ был у него, чудачок такой же — Сеня Володечкин, он от чахотки умер…
— Который песенки сочинял про чай? — спросила Аночка, живо припомнив первую встречу в вагоне с рязанцами.
— Он про все сочинял. Молодой тоже, добрый такой был мальчонка. Нас-с тетей Лизой грамоте выучил…
Аночке радостно было идти среди этих новых для нее людей, разговаривать с ними как со своими, и было так удивительно, что она уже ощущала полное доверие их к себе и сама доверяла им тоже, как близким и давним друзьям. Но в то же время не оставляла ее и новизна ощущений. Она понимала, что тут для нее открывается новая жизнь, новый мир, тот самый таинственный мир «подполья», в котором творится великая народная тайна, где люди носят даже другие совсем имена. «Как в монашестве, — подумала Аночка. — Вот и у Миши подпольная кличка Петька…» Она додумала, что, может быть, скоро и у неё появится кличка, которая ей заменит привычное с детства имя.
— А Петька теперь кружок ведёт у вас вместо умершего Сени? — осторожно спросила она.
— А ты, коль не дура, молчи, — отрезала Лизавета вдруг раздраженной зло.
Аночка, смущённая, замолчала. Ей было стыдно, что вопрос о кружке она задала из простого девичьего любопытства, как гимназистка. В то же время она удивилась новому облику тёти Лизы. «Вот ты какая! Вон вы какие!..» — подумалось ей с уважением.
— Не обижайся, Аночка, правду сказать, тётя Лиза не зря осерчала, — смягчая резкость подруги, шепнула Маня.
— А я не обиделась вовсе. Сама виновата, — призналась Аночка, ещё более укоряя себя.
Значит, рязанец тут был не случайно. Он должен был идти вместе с рабочими, а уходя, оставил Аночку за себя. Он ей доверил такое дело, а она показала себя легкомысленной.
— Ну и молчите, девы! На том, значит, мир! — сурово остановила их тётя Лиза.
Медленно и в порядке двигалась толпа, задерживая проезд встречных извозчиков.
Они подошли к Никитским воротам, но в это время по Никитской навстречу им, от Консерватории, с пением «Марсельезы» появилась запрудившая улицу другая толпа.
Прохоровцы дружно выкрикнули, «ура» и подхватили напев, как вдруг с обеих сторон из бульварных проездов налетели конные жандармы и городовые.
— Разойдись! Разойдись! — кричали они, направляя лошадей на толпу.
— Разойдись! — Пешие городовые выскочили из-за молочной Бландова и из-за аптеки, кинулись перегораживать цепью площадь, встали стеной.
— А ну, расступись-ка, девы! Дай разгуляться плечу! — прогудел за спиной Аночки голос Федота.
Он вышел вперед, махнул шапкой и бесстрашно, трусцой побежал на полицию.
— Прохоровски! За мной! Лупи фараонов! — грянул он на всю площадь.
Сотни свистулек, сопелок, трещоток, рожков, полицейских свистков, усиленных криками ребятишек, пронзительно заверещали над Никитской площадью.
Десятка три лучших прохоровских кулачных бойцов привычной стенкой с радостной готовностью побежали в сторону полицейских за своим вожаком.
— Коллеги! Вперед! — задорно призвал своих какой-то студент с той стороны площади, и обе толпы с криком «ура», под визг и свист прохоровских подростков, так стремительно ринулись навстречу одна другой, что смели полицейскую цепь и слились в сплошное живое море, казавшееся бесконечно широким в ночной улице…
Тётя Лиза и Маня крепко держали под руки Аночку.
— Держись! Не теряться, девы! — временами по-командирски покрикивала тётя Лиза. — Вместе держитесь! — И в этой женщине Аночка ощутила твёрдость и мужество достойной подруги бесстрашного удальца Федота.
— Господа студенты! Какое бесчинство и беспорядок! Время ночное! Пора по домам, господа! — уговаривал с лошади жандармский офицер. — Если не разойдетесь, я не могу отвечать. Казакам дано приказание господина градоначальника на ночь очистить улицы.
— Мы мирно гуляем, песни поем! Что у нас, военное положение, что ли?! — крикнул кто-то в ответ из толпы.
— Охотно верю вам, господа! — отозвался жандарм. — Но в городе есть темные элементы. Под общий шум пойдут грабежи магазинов, всякие безобразия! Прошу, господа, разойтись… Завтра праздник, весь день гулять можно…
Раздался взрыв смеха.
— Продолжение следует завтра, коллеги! — тоном конферансье выкрикнул один из студентов.
— Завтра с утра все на улицу! — подхватил другой, сложив руки рупором.
— С утра все на улицу! — сотнями голосов кричали вокруг. — Все на улицу завтра с утра!..
В смешавшейся с пресненцами толпе Аночка слышала разговоры о том, что возле Манежа произошла рукопашная схватках полицией, солдатами и казаками.