— Подай, господи! — стройно подхватил певчий хор голосов.
— А нас от таких охрани-ителей, — продолжал бас, — и наста-авников, от полицмейстера до исправников, господи, упаси, подальше их унеси-и!..
— Господи, помилуй, господи, помилуй, господи, поми-луй! — подхватил хор.
К скамейке, на которой стояла Аночка со своими подругами, подошел господин в барашковой, шапке, с поднятым воротником.
— Принцесса льда! Снежная королева! В каком вы виде?! — воскликнул господин.
Аночка сразу узнала его, того вагонного спутника, «Колькиного шпика», как назвали его попутчики. Сердце её на секунду замерло, но вдруг озорная искорка прыгнула у нее в груди.
— Ишь прынцессу себе нашел! — неожиданно для себя «басом» воскликнула Аночка. — А еще господин! Ты чего меня, девку, срамишь?! Вот как вдарю раз валенком по очкам — тут тебе и прынцесса!
— Вот так девка! — воскликнул стоявший рядом мастеровой. — А ну, сунь ему в рыло, я его подержу!
— Виноват, может, я обознался… Мне показалось — знакомая барышня, вместе ехали…
— Ну и ступай к своим барышням, — вмешалась и тетя Лиза, — а наших, фабричных, не трожь!..
Господин, уже не слушая, заспешил по бульвару в сторону.
— Анька! Какая ты молодец! Ну и девка! — бросилась обнимать ее Манька. И Аночка чувствовала, что снова и теперь уже навсегда завоевала себе их симпатии и уважение.
В толпе студентов меж тем читал уже словно старческий, дрожащий голос священника:
— А коли из ада полезет, да не сдержать его там ни огнём ни железом, окажи ему, господи, милость твою, устрой ему квартиру в раю да покрепче его со святыми там упо-ко-ой!..
— Со свя-тыми упо-кой… — плавно и молитвенно повел хор и вдруг залихватски подхватил:
— Казаки! — предупреждающе закричали несколько голосов с бульвара.
По прямому Тверскому бульвару было видно издалека, как от Никитских ворот въезжали на самый бульвар всадники с пиками.
— Скамейки вали поперёк! — скомандовал откуда-то появившийся рыжебородый студент, «тот самый» Иван Иваныч.
Десятки людей рванулись к сложенным на зиму тяжелым бульварным скамьям на железной основе.
С невероятной быстротой, с грохотом валились скамьи в нескладно торчавшую в разные стороны, раскоряченную ножками гору, перегораживая бульвар поперек.
— Полиция! — крикнули в это время с другой стороны.
От памятника Пушкину двигались на толпу, в два ряда не менее сотни городовых.
— Эх, Федота с ребятами тут не хватает! — пожалела Маня.
— Ничего, пусть студентики сами поучатся на кулачках, — утешила Лизавета, — не всё на чужих харчах! — стараясь быть равнодушной, заключила она.
— Студенты! Коллеги, сомкнись! Ни шагу назад! — крикнул рыжебородый, выбегая вперед.
Кучка студентов побежала к нему. Но городовые перешли уже с шага на бег, опередили студентов, и четверо крепко схватили рыжебородого.
— Не выдавай! Коллеги, отнимем! — закричали среди студентов.
С криком «ура» они кинулись в схватку с полицией. Но городовые оказались сильней, привычней. Вот выхватили еще студента и, ловко вывернув ему руки назад, потащили к Страстному, ещё одного, ещё…
— Возмутительно! Публика! Господа! — неожиданно закричал пожилой господин в пенсне и в почтовой форме. — Да как же мы позволяем полиции безобразничать?! Давайте поможем студентам!
И с удивительной для его возрастали солидности прытью он пустился бегом в самую гущу свалки.
— Пенсне: береги! — насмешливо крикнул парень мастерового вида.
Лизавета подскочила к нему.
— Эх ты! Сопляк, а не малый! Чем самому побежать, ты над другими тут зубоскалишь. В портки наложил? Фараонов спужался?!
— Вон их сколь! Ну-ка, сунься сама!
— А я вот пойду за тебя! — крикнула Манька.
— А ну, девки, бабы, возьмемся! — на весь бульвар, как вчера Федот, зычно призвала Лизавета, устремляясь в бой на полицию.
Народ побежал за ней.
Но в это время стало твориться что-то совсем непонятное: городовые один за другим разлетались из кучи в разные стороны, вертелись волчками и, потеряв устойчивость, валились в сугробы, вскакивали, но, сбитые с ног своими товарищами, вертящимися так же кубарем им навстречу, падали снова. С полсотни городовых, вывалянных в сугробах, представляли собой необычайно смешное зрелище.
— Борцы! Борцы цирковые ввязались! Вот так потеха! — с восторгом закричали вокруг.
Только тут все увидели, что четверо штатских мужчин в одинаковых каракулевых шапках и модных пальто играют, как в мячики, городовыми.
Городовым уже было не до студентов.
— Гоги Багадзе! Браво! Бра-аво!
— Ваня Бубен! Браво! Так их! Бас! Ваня Бубен!
— Али Бикназаров! Брависсимо! — кричала окружающая толпа.
Подростки пронзительно свистели и визжали от восторга.
Когда полиция собралась наконец к наступлению на компанию борцов, сомкнувшись рядами и повернувшись тылом к толпе, — в вывалянных снегом шинелях городовые, казались только смешными.
Лизавета рванулась вперед.
— А ну, девки, бабы! — опять выкрикнула она боевой клич Федота.
Фабричные и студенты, подростки мальчишки и девчонки-модистки, пожилые господа с барашковыми воротниками, с тросточками побежали толпой на полицию, с тыла напали на городовых, опрокинули их, вертя их в толпе, как щепки в волнах реки. И все потекло на площадь Страстного.
Суетливый апоплексический пристав с трёхскладчатой шеей командовал ротой полиции, заботясь о том, чтобы загородить Тверскую и не пустить толпу к дому генерал-губернатора.
— Вперёд! — кричал, предводительствуя толпою, освобождённый ею от полиции рыжебородый студент. — Вперёд, по бульвару! Вперед, коллеги!
Весь народ ликовал. Взвился красный флаг. Толпа не могла успокоиться и тогда, когда позади остался и памятник, и Тверская, и Страстной монастырь.
— Здорово, Анька! Эх, хорошо-то как! Господи, как хорошо! — восклицала Маня.
И Аночке нравилось, что эта фабричная девушка зовет ее, как подругу, на «ты», называет Анькой, что они идут в этой толпе, крепко схватившись за руки.
— Хорошо! — повторяла она, думая, как изумительно было бы, если бы здесь же был и Володя.
— Дуры, вы, девоньки, «хорошо»! — передразнила их Лизавета. — Ну что тут хорошего? Ведь никого не свернём, не свалим — все по-старому будет. Пошумим-пошумим да утихнем. А назавтра все снова — фабрика и мастера…
— …и крантик от самовара, и щепок мешок, — подхватила за нею Аночка, подумав, что в самом деле ведь их тяжёлая жизнь останется той же.
— И неправда, неправда! Всё свернём, всё переделаем — вижу! — восторженно возражала Манька. — Ведь это начало только, и то сколь народу! Больше будет, куда сколько больше! Может, уж я от чахотки помру к тому времени, а народ все равно одолеет…
— Ну-у, завела свою музыку про чахотку! — ворчливо упрекнула ее Лизавета.
— Да, тётя Лизочка, я ведь о том не горюю, и горевать-то некуда. Я говорю, мол, народ одолеет!.. Гляди-ка, как хорошо! Флаг! Флаг-то наш! А полиция подступиться к нему не смеет, ведь вот что красиво-то, вот ведь что дорого!
— Хорошо! Хорошо! — повторяла за нею и Аночка.
Увлечённый толпою городовой в обвалянной снегом шинели, не чувствуя глаз начальства, осмелел и искренне заискивал перед окружающими:
— А нам разве хочется вас обижать? Что ж, полицейские разве не люди?! Такой же солдат или дворник… Мы тоже ведь правду видим, — уверял он, на ходу отряхивая шинель.
Толпа катилась вперед, унося Аночку, и она чувствовала себя единой со всеми — с тетей Лизой и Маней, с их подружками Тоней и Надей, с рыжебородым вечным студентом, который то и дело махал своей выцветшей, похожей на блин фуражкой, с веселыми подростками-мальчишками — со всей разношерстной, радостно, по-боевому возбужденной толпой с красным флагом, реявшим в воздухе. Аночка думала о том, где и когда она раньше уже переживала что-то похожее — наяву или просто во сне… Что-то такое похожее было в жизни, такое же радостное и боевое, но она никак не могла припомнить и только всем существом отдавалась мощному потоку, который состоял из многих тысяч людей и в том числе из нее самой, такой ликующей, кружащейся капли в океане людей, переполнивших улицы города.