Её письма к Баграмову были ласковы, радостны. Она благодарила его за то, что он не таков, как другие, что он сам настоял на ее возвращении на курсы. И всюду она успевала, словно наверстывая упущенное за годы замужней Жизни в провинции.
В Баграмрве просыпалась от этих писем щемящая грусть. Ему казалось, что сам он никогда уже не покинет узкий круг заводских знакомств, что он начинает стареть, а Юля настолько ещё молода, что ей тяжело будет снова к нему возвратиться… В нем просыпалась ревность, когда она рассказывала о литературных чтениях, о новых знакомствах или даже о том, что палатный врач её похвалил и советовал ей ехать в Питер, учиться «по-настоящему»…
Иван Петрович писал ей ответные ядовитые, полные злых намеков страницы, но вместо того, чтобы их отправить, бросал в печь и садился писать сдержанные, холодные отеческие письма, буднично излагая свою заводскую жизнь и хлопоты с новым устройством…
Вместо обширного участка в десятки верст во все стороны теперь его работа сосредоточилась на вызовах в два заводских поселка — Разбойники и Балканы, расположенные поблизости один от другого, на расстоянии трех верст от больницы, на рудник, находящийся верстах в десяти от завода, по линии узкоколейки, да на заводские лесосеки, к лесорубам и углежогам. В больнице помещались главным образом травматические больные — с ожогами, ранениями и ушибами. Во время эпидемии кори Баграмову пришлось ближе соприкоснуться с семьями заводских рабочих.
Пришедшие на смену крепостникам-заводовладельцам бельгийцы полностью восприняли всё правовое наследие бывших заводчиков. Рабочие жили буквально как нищие. Вокруг стояли леса, а им нечем было топить, и они вынуждены были воровать дрова в заводских дачах; окруженные помещичьими и башкирскими пастбищами, рабочие почти не имели клока земли, чтобы выгнать скотину и заготовить корма на зимнее время. Работы в заводе недоставало на всех, и заводчане работали в очередь, по долгим неделям отбывая без заработка «гулевые» дни.
В тесных избушках, где лежали больные дети, ютились и поросенок, и овца или коза с козлятами, теленок. В спёртом воздухе избы тяжко было дышать и здоровому человеку.
— И чёрт меня знает, рабочий я или мужик, — сам не знаю! Была бы земля — пахал бы и горя не ведал. Ан у нас за один покос полтораста смен на заводе отработать положено. А где их взять?! Я и рад бы работать. Приду на завод — не нужен, иди гуляй… Друг у друга из глотки кусок вырываем. Хозяева рады, конечно, — поясняли рабочие доктору.
В этой общей тяжести голода и беспросветной нужды, казалось бы, легко сколотить для начала хоть небольшой кружок. Но первый из заводских знакомцев Баграмова — Миша Зорин — доказывал доктору, что неграмотность и темнота не позволят понять рабочим необходимость сплочения ради борьбы.
— Кабы к разгрому завода звать или на порубки леса да на захват покосов, то пошли бы все сообща, — говорил Миша. — А про прибавочную стоимость разговаривать — толку мало. Как поработаешь да придешь домой, а там восемь глоток тебя поджидают — вот тогда про прибавочную стоимость сам догадаешься, без Маркса, без Энгельса! Тут рабочий чутьем сам по Марксу толкует!
Множественность травматических случаев на заводе заставила доктора глубже задуматься о своей специальности. В больнице он оборудовал вначале лишь перевязочную. Но уже встретился случай, когда понадобилась ампутация, и нужен был и операционный стол и наркоз. Вот если бы побывать хоть недолго в большой больнице!
Баграмов сказал об этом Розенблюму, который в ответ дружески и понимающе улыбнулся.
— Скучаете без жены? — спросил он.
Баграмов смущенно почувствовал, что мысль о свидании с Юлей в самом деле играла немалую роль в его замысле, поработать с недельку в крупной больнице.
— Да нет, я серьёзно.
— Разумеется, совершенно серьёзно вы можете съездить в Москву на две недельки. Фельдшер у вас приличный?
— Неделю-другую вполне обойдётся и без меня, если, конечно, не случится ничего чрезвычайного, — неуверенно ответил Баграмов.
— Ну, сами назначьте себе эти две недели, — доброжелательно сказал Розенблюм. — Лувен на этих днях говорил, что считает вас лучшим врачом на свете, и хотел пригласить вас к себе, поговорить о своем здоровье. Пойдете к нему — сразу и сговоритесь о своей поездке…
Лувен согласился на поездку Баграмова, но затянувшаяся эпидемия кори удерживала доктора на заводе, несмотря на то, что в последнее время он получал все реже письма от Юли, и они стали как-то невнятны; она, между прочим, писала о том, что решила попробовать себя на поприще литературной переводчицы. В Россию приехал известный и модный французский писатель Гастон Люнерье. Ее познакомили с ним, и он дал для перевода свой новый роман. Юля написала, что уже перевела две главы и редактор одобрил ее работу.
После этого письма доктор получил только беглую записочку о том, чтобы он не ждал ее на каникулы, которых, в сущности, в этом году и нет, потому что нет и занятий на курсах: больше времени уходит у студентов на сходки и резолюции. Впрочем, она не бросила заниматься медициной, ходит в больницу, работает в перевязочной и даже оставалась несколько раз на ночное дежурство. Но она взяла обязательство на перевод романа, и теперь ей надо спешить…
Баграмов подумал, что хорошо бы сюрпризом явиться в Москву для встречи с Юлией Нового года. Но эпидемия не пустила его опять. И он отослал Юле поздравительное письмо.
Яков с матерью приезжали на праздник в завод, навестить Сашку и доктора. Марья с завистью осматривала больницу.
— Тут и служить — это в радость: всё чисто, всё крашено. Хорошо!
— Ну что ж, продавайте избушку — да к нам! — поощрял Баграмов.
— Изба-то всё же своя, а тут на квартеру! Не хочется мне на квартеру, Иван Петрович! Где-нибудь на Балканах сыщешь клетушку — полы земляные, дровишек нет, крыша с течью… Нет, покуда ещё погодим, — отвечала по-крестьянски осторожная Марья.
Как-то уже к концу января, поздно вечером, постучался к Баграмову Яков:
— Иван Петрович, я с городскими гостями к вам. Можно?
Гостями оказались Илья и Кирюшка. Они направились в село по старому адресу доктора, и вот Яков привел их в заводскую больницу.
— Илья понимал, что доктор не знает их, и вместо пароля сразу же передал Ивану Петровичу письмо Володи.
— А почему вы считаете, что это письмо адресовано именно мне? — спросил доктор гостей, пробежав глазами обращение: «Дорогой Иван Петрович!»
— Константин Константинович нам подсказал, какому Ивану Петровичу мог Володя послать записочку.
— А почему Константин Константинович поручил её вам? — продолжал Баграмов.
— Она была вложена в письмо, которое Володя прислал моему брату. А мой брат — «дядя Гриша», — может, слышали от Володи такое название? — спросил Илья.
— А Константина Константиновича откуда вы знаете? — не ответив на вопрос, продолжал доктор.
— Ну, господина Коростелева мы часто встречаем, Иван Петрович. Он, бывает, заходит к нам вечерком, — сказал Кирюшка.
— Чаю хотите? — спросил Баграмов.
— Спасибо, Иван Петрович, не беспокойтесь. Якова матушка, тетя Маруся, нас покормила и напоила.
— Ну, я поехал, ребята. До свидания, Иван Петрович, — сказал Яков и вышел, поняв, что столь долгий расспрос не напрасен. Видно, есть у ребят серьёзное дело.
Илья и Кирюшка переглянулись.
— Ты говори, — значительно произнес Илья.
— У нас к вам, Иван Петрович, вопросы назрели, — начал Кирюшка. — Спор у нас вышел с «дядей Гришей». Да как сказать…
И Кирилл многословии, путаясь, всё-таки рассказал про знакомство с Егором Сафоновым, про его разговор о союзе социалистов-революционеров и социал-демократов.
Баграмов и сам в последнее время все нетерпеливее думал о том, что время теорий прошло и настала пора действий. Та нищета и тот произвол, какие царили здесь на заводе и в заводских поселках, толкали мысль на признание необходимости непосредственных и действенных схваток с правительством, звали к вооруженной борьбе. Видимо, срок революции приближался.