Это, конечно, не особенно воодушевляет, как говорит Роман.
Спустя некоторое время Антон интересуется, тревожит ли его такое положение вещей.
Нет, отвечает Роман. И никогда не тревожило. А тебя?
Под ними проплывает погруженная в непроглядную тьму южная часть Тихого океана. Кажется, там, внизу, разверзлась черная бездна и никакой планеты нет, есть лишь нежная зеленая линия атмосферы и бесчисленные звезды, все такое близкое и безграничное в этом поразительном одиночестве.
Нет, отвечает Антон. Никогда.
Глядя на Землю, временами они испытывают искушение стереть из памяти все, что принято считать правдой, и вместо этого поверить, что их родная планета есть средоточие мироздания. Она кажется такой живописной, такой величественной и царственной. Они готовы согласиться с мнением предков, что сам Господь разместил ее здесь, в центре вальсирующей Вселенной, готовы отринуть все истины, постигнутые людьми (на ухабистом пути познания, где за открытием следует отрицание, за отрицанием — новое открытие и так далее) и констатирующие, что Земля есть ничтожное пятнышко посреди небытия. Обосновать это они могли бы так: ни один ничтожный объект не сияет столь же ярко, ни один заброшенный в космос незначительный спутник не стал бы утруждать себя тем, чтобы быть столь прекрасным, ни один немудрящий камень не породил бы ничего столь же сложного, как грибы или мозг.
Поэтому иногда их посещает мысль, что было бы проще отбросить гелиоцентрические столетия и вернуться во времена, когда считалось, что вокруг божественной огромной Земли вращается все сущее — Солнце, планеты, сама Вселенная. Потребовалось бы удалиться от Земли на куда большее расстояние, чем то, на котором они сейчас находятся, чтобы она предстала взорам маленькой и ничего не значащей и чтобы человечество наконец осознало свое место в космическом пространстве. И все же речь идет уже не о той царственной Земле прежних веков, не о богоданном комке, слишком плотном и величественном и потому не имеющем возможности передвигаться по бальному залу космоса; нет. Ее красота отдается эхом — ее красота есть ее эхо, ее звенящая певучая легкость. Она не в центре, но и не на периферии; она — это не все и не ничто, однако кажется чем-то гораздо большим, чем что бы то ни было. Она из камня, но отсюда видится сотворенной из света и эфира верткой планетой, которая двигается сразу в трех направлениях — крутится вокруг своей оси, кренится относительно своей оси и оборачивается вокруг Солнца. Планетой, передвинутой из центра на край, — теперь считается, что вокруг нее ничего не вращается (за исключением бугорчатой спутницы Луны), зато сама она вращается вокруг других небесных тел. Она дарует приют нам, людям, протирающим объективы все более мощных телескопов, которые все точнее демонстрируют нам, насколько мы малы. И мы стоим разинув рты. Постепенно мы приходим к пониманию, что находимся не просто на обочине Вселенной: сама Вселенная состоит из сплошных обочин, у нее нет центра, есть только неизмеримое множество раскачивающихся в танце тел. Постепенно мы приходим к пониманию, что, вероятно, все наши знания возникают исключительно из ловко придуманного и непрестанно разрастающегося осознания собственной чужеродности, что с помощью научных исследований мы все сильнее разрушаем человеческое эго, дожидаясь, когда оно превратится в полуразвалившееся здание, сквозь которое проникает свет.
Они плывут на средней высоте низкой околоземной орбиты, в промежуточном пространстве. Они думают: возможно, быть человеком трудно; возможно, в этом и состоит вся проблема. Возможно, трудно перейти от уверенности, что твоя планета безопасно расположена в центре мироздания, к осознанию, что в действительности она представляет собой всего лишь планету заурядной величины и массы, вращающуюся вокруг совершенно заурядной звезды в пределах некой солнечной системы, в которой все заурядно, а эта система, в свою очередь, находится в пределах одной из бесчисленного множества галактик, и когда-нибудь все, что есть на свете, взорвется или схлопнется.
Возможно, путь человеческой цивилизации подобен течению человеческой жизни, — перерастая королевство детства, мы превращаемся в обычных взрослых; мы узнаем, что не представляем собой ничего уникального, и испытываем прилив чистой радости — раз мы не уникальны, возможно, мы и не одиноки? Если существует неведомо сколько солнечных систем вроде нашей, а в них — неведомо сколько планет, то хотя бы одна из этих планет наверняка обитаема, и гипотеза, что у нас есть соседи, становится лекарством от собственной незначительности. И вот человечество, снедаемое одиночеством, любопытством и надеждой, вглядывается в космос и выдвигает предположение, что соседи обитают на Марсе, и отправляет туда зонды. Но Марс на поверку оказывается мерзлой пустыней с разломами и кратерами, так что, может быть, соседи обитают в ближайшей солнечной системе, или в ближайшей галактике, или в той, что расположена позади нее.