Шон заваривает кофе, а Нелл размышляет, не задать ли ему вопрос, который вертится у нее на языке. Крестик, висящий на цепочке у Шона на шее, подпрыгивает у него под подбородком; из-за этого постоянно мелькающего перед глазами крестика Нелл всегда хочется расспросить Шона о его религии. Он вынимает из кармана пакетик ореховой смеси, открывает его, подкидывает ядрышко фундука и приближается к нему с открытым ртом, будто форель.
О жизни тех семерых астронавтов, погибших на борту «Челленджера», я знала все, говорит Нелл. Абсолютно все.
Шон с нарочитым хлюпаньем потягивает кофе из носика пластиковой чашки, словно пьет из игрушечной лейки.
Мне было всего семь лет, говорит она. Моя комната была увешана фотографиями погибших членов экипажа. Года, наверное, три в день рождения каждого из них я зажигала свечи.
Серьезно? — изумляется Шон.
Ага.
Понятно.
Сейчас я гадаю, почему мой отец никак не попытался меня остановить.
Шон медленно кивает в своей задумчивой манере, жует и рисует в воображении девочку, которая зажигает свечи в память погибших астронавтов, даже не так — которая зажигает свечи. Боже милостивый. Но в память астронавтов. А впрочем, почему бы и нет: сам он, к примеру, ставил у себя в комнате оптоволоконные ловушки, чтобы сестра не совала туда любопытный нос. У каждого ребенка свои причуды.
Я чуть с ума не сошла от ужаса, рассказывает Нелл. Это было отчаянно страшно: сейчас они есть, а через семьдесят секунд их уже нет. Их нет.
Да уж, говорит Шон.
Семьдесят секунд — и их уже нет.
Весь мир смотрел на это, добавляет он. Дети смотрели.
Все смотрели, все… Голос Нелл обрывается, точно она подошла к краю пропасти. В детстве эта мысль мешала мне спать, продолжает она. Мысль о том, как быстро все может измениться. А отец не делал ничего, чтобы исправить положение. Как-то раз, утешая меня, он брякнул, что свечи отгоняют демонов — дескать, люди зажигают свечи, чтобы почтить память усопшего и защитить его от демонов. Отец редко произносил абсурдные фразы, но эта была абсурдной. Чем тебе поможет защита от демонов, если ты сидишь в космическом шаттле и он распадается на пять тысяч кусочков, пока твоя капсула со скоростью сотни миль в час пролетает двенадцать миль и разбивается в океане? Если демоны и вправду существуют, не их ли это работа?
Она отчетливо помнит, как нашла в кухонном шкафу именинные свечи и подсвечники, воткнула их в пластилин и часами не решалась зажечь спичку, ведь она знала, что этого ей делать нельзя, и боялась, что затея плохо кончится — например, спичка взорвется у нее в руках.
Шон не отвечает, хоть и не потому, что не сочувствует Нелл. Похоже, он о чем-то задумался. Она тоже обращается в себя. Вспоминает, как плакала, когда более месяца спустя обломки корабля и тела астронавтов подняли со дна океана, и как на фоне этого горя, тогда еще толком не осознаваемого, погрузилась в одержимость. По мнению отца, Нелл до сих пор не вынырнула из ее недр.
Долю секунды Шон недоумевает: какого черта я делаю здесь, в консервной банке посреди безвоздушного пространства? Консервированный человечек в консервной банке. В четырех дюймах металла от смерти. Причем не просто от смерти, а от аннигиляции.
Зачем ты это делаешь? Зачем пытаешься жить там, где никогда не сможешь чувствовать себя вольготно? Рвешься туда, где Вселенная тебе не рада, тем более когда есть такая замечательная Земля, которая тебя принимает. Шон до сих пор не понимает, что пробуждает в человеке стремление попасть в космос — любопытство или неблагодарность? И кем — героем или идиотом — он становится по воле этого странного горячего желания? Пожалуй, ни тем, ни другим, а кем-то третьим.
Мысли врезаются в стену и погибают. Затем — в сотый раз за сегодня — перерождаются во внезапное беспокойство за эти четыре души, за его коллег и друзей, направляющихся к Луне.
Не падай духом, однажды сказала ему жена, если ты погибнешь там, наверху, миллионы твоих частиц будут вечно вращаться вокруг Земли; по-моему, звучит здорово. С этими словами она заговорщически улыбнулась. И коснулась мочки его уха — она всегда так делает.