Еще находясь в утробе матери, я решил стать космонавтом, рассказывает Роман публике, собравшейся в огромном зале. Еще до рождения, когда получал кислород через пуповину, плавал в невесомости, знал, что такое бесконечность, потому что недавно вышел из нее. Именно тогда я и решил стать космонавтом. Люди смеются и аплодируют, будто услышали анекдот, но ведь Роман просто сказал правду. Тем не менее он чувствует себя необычайно счастливым. Его мать и отец тоже в зале, они хлопают, а позади них сидит Антон.
Тиэ, наполовину во сне и наполовину бодрствуя, перенеслась на Сикоку, в родительский дом у моря. Завывающий тайфун сдувает Луну в сторону. Тиэ стоит на крыльце, крепко прижимая мать к груди, мать еще ребенок, и ее ручонки в руках Тиэ маленькие, словно мандарины. У нижней ступеньки плещется море. Все хорошо, мама, шепчет она, дай-дзёбу-дэсу, ну-ну, всё хорошо. Сегодня день высадки на Луну, говорит она, посмотри наверх. Но они видят, что Луна, к которой летят астронавты, сбилась с курса на половину околоземной орбиты и астронавты не могут ее найти, на что мать говорит: Я всегда знала, что это произойдет. Я всегда это знала. Тиэ держит мать на руках, и пока прижимает ее к груди, проходят тысячелетия. Я не должна была оставлять тебя, думает она. Я никогда больше не уеду так далеко. Вокруг Земли вертятся планеты, свет становится оранжевым, Земля сталкивается с носимой ветром Луной, а они все так же стоят на крыльце. Больше никогда, говорит она. Больше никогда.
Антон в третий раз видит сон о Луне. Как Майкл Коллинз в свое время, Антон дрейфует один вблизи нее и слышит ропот, но он превращается не в разноголосицу, а в музыку, звук скрипки растягивает космическое пространство, и Земля оказывается так далеко, что он едва видит ее. Музыка искажает все вокруг. Он влюблен; он не гадает, в кого, во что или почему он так решил; он просто знает, что это так, и выбирается из скафандра, чтобы лучше прочувствовать эластичное и экстатическое нечто; он снимает шлем и обнаруживает, что это вовсе не шлем, а картуз, украшенный большим красным цветком.
Пьетро ничего не снится. Этой ночью он спит на редкость глубоко, крепко и без всяких мыслей. Дыхание и сердцебиение спокойные и ровные, морщины на лице разгладились, его «я» — это только тело, бурлящее скопление его атомов, беспечная сумма всех его частей, словно он знает, что там, снаружи, Земля продолжает непрерывно вращаться и открывать саму себя, а потому ему нечем заняться. Кажется, сейчас он проснется и скажет: наша жизнь здесь неописуемо тривиальна и в то же время исполнена смысла. Монотонна и в то же время беспрецедентна. Мы чрезвычайно важны и в то же время абсолютно смехотворны. Взобрались на вершину только для того, чтобы обнаружить, что наши достижения практически ничтожны и что понять это — величайшее достижение каждой жизни, которая сама по себе не значит ничего и в то же время намного больше, чем все прочее. От пустоты нас отделяет какой-то тонкий слой металла; смерть очень близка. А жизнь — она повсюду, повсюду.
Виток 15
От антарктического шельфового ледника они проплыли сквозь темноту на северо-восток, пересекая просторы неизведанного ничего. Все спят. Внизу скользит Индийский океан, а весь прочий мир, кажется, его нисколько не беспокоит. На то, что под ними крутится планета, сейчас намекают только блеклая оранжевая линия атмосферы да Луна, такая близкая и надежная. При этом сквозь атмосферу видны звезды, и возникает ощущение, словно этот внешний край Земли сделан из стекла или что планета накрыта стеклянным куполом. И пока их корабль движется по орбите навстречу непрерывно обновляющемуся горизонту, кажется, что миллиарды звезд с шипением устремляются далеко ввысь.
Может быть, в мире нет ничего, кроме этого корабля, бесшумно скользящего вокруг невидимой скалы? Вероятно, именно так рассуждали первооткрыватели, блуждая в слепой тьме морей, находясь за много месяцев и тысяч миль от берега, в существовании которого не были уверены: они ощущали такую близость с Землей, точно были единственными людьми в целом свете, и это ощущение дарило им краткие мгновения умиротворенности.
На часах здесь, наверху, начало четвертого. Там, внизу, в десятках и сотнях миль друг от друга, медленно пульсируют ослепительные молнии, и атласная тьма становится молочно-белой от грозовых облаков. Приближается экватор. Он несет с собой пронзительно яркую звезду, необъятный Вифлеемский свет. Скорее это свет тянет их за собой, нежели они следуют за ним; волна рассвета смывает ночь в сторону хвоста корабля, а облака (остатки завершившегося тайфуна) вытягиваются ввысь вихревыми пиками фиолетового и персикового цвета.