Уже почти пять утра, скоро прозвонит будильник, и Роман сквозь полудрему осознает, что они летят где-то в районе Туркменистана, Узбекистана, а значит, вдали появляется Юг России, эта далекая загогулина между Черным и Каспийским морями. За ночь города покрылись первым снегом — Самара и Тольятти на рассеченных берегах Волги, черной змеей проскальзывающей через белый простор.
Иногда Роману кажется, будто каждый виток орбиты вписан в его тело. Он находится здесь уже почти полгода и знает маршруты, по которым станция перемещается над Землей, знает последовательность витков, их повторяющийся узор. Даже сквозь сон он смутно ощущает блики солнца на золотых куполах тольяттинского собора — вспышку света, возникающую словно из ничего. Немного южнее лежит треугольник Волгограда, который космонавты и астронавты видят сверху, когда летят из Звездного городка в Казахстан на запуск; если видишь за иллюминатором самолета Волгоград, сразу понимаешь, что граница с Казахстаном уже близко и сейчас Россия, а вместе с ней все и вся останется позади.
Трещина, образовавшаяся с внешней стороны корабля, расширяется на один-два миллиметра. Рисунок разбегающихся от нее бороздок чем-то напоминает аэрофотоснимок дельты Волги. Эта трещина расположена не так уж далеко от головы Романа, по ту сторону тонкой оболочки корпуса из алюминиевого сплава, и никакие заплатки из эпоксидного состава или каптоновой ленты не сдержат ее разрастания. Давление в российском модуле падает минимально, едва заметно, недостаточно сильно, чтобы сработали датчики, и стрелки на часах продолжают описывать круги, отсчитывая время, оставшееся до пробуждения и резкого наступления нового дня, стремительного и рукотворного.
Если пересечешь корабль по всей его длине до хвостовой части, через люки, которые становятся все уже, а модули все старее, и заберешься сюда, в самый конец, в этот изношенный советский бункер, где спят Антон и Роман, ты увидишь стол с неубранными остатками ужина (дурная привычка членов экипажа — вечно откладывать уборку на завтра) — несколько ложек, пристегнутых с помощью липучек, рядом с ложками — два вакуумных пакетика из-под оливок, набитых забрызганными борщом салфетками, четыре лениво вращающиеся в воздухе крошки от медовых сот, временно пойманных в ловушку равнодействующих сил: вентиляционная система модуля толкает их в одну сторону, вентиляционная система корабля — в другую; внизу к стене прикреплены запечатанные пакеты с хлебом в кубиках.
На стене, на расстоянии вытянутой руки от парящих крошек висит фотография Сергея Крикалёва — худощавого, аккуратного и загадочного, с небольшими ушами, голубыми глазами и слегка меланхоличным выражением лица, напоминающим улыбку Джоконды. Именно он, Крикалёв, был одним из первых людей на этом корабле, и именно он первым включил свет, который проник сквозь иллюминаторы в темную пустоту вокруг.
Кажется, он знает: что-то подходит к концу, как всегда непременно заканчивается что-то хорошее — распадом и разрушением. Через эту орбитальную лабораторию, через этот научный эксперимент по тщательно контролируемому обеспечению мира прошло много астронавтов и космонавтов. Эпоха станции завершается. И завершается она стараниями беспокойного исследовательского духа, благодаря которому когда-то началась. Продвигаться дальше и глубже. Луна, Луна. Марс, Луна. Еще дальше. Человек не создан для того, чтобы стоять на месте.
Возможно, мы новые динозавры и нам следует быть осторожными. Но тогда, вероятно, вопреки всему, однажды мы переберемся на Марс, где создадим колонию бережных хранителей, людей, которые постараются оставить Красную планету красной; придумаем для нее флаг, которого нам так не хватало на Земле, и спросим себя, не потому ли она погибла, что у землян не было единого планетарного флага; оглянемся на бледно-голубую точку вдали, на нашу старую добрую самоисцеляюшуюся Землю, и спросим: помните? Вы слышали эти истории? Может, и вправду существует еще одна планета-родитель — Земля была нашей матерью, Марс или какая-то другая планета станет нашим отцом. В конце концов, не такие уж мы и сироты, замершие в ожидании.
Крикалёв смотрит сейчас со снимка так, как бог взирает на свое творение, — снисходительно-терпеливо. Человечество — это компания моряков, думает он, братство моряков в открытом океане. Человечество — это не одна нация и не другая, оно включает в себя всех людей, всех вместе, всегда, что бы ни происходило. Он сидит в безвременной неподвижности, внимая непрерывным восьмидесятидецибельным вибрациям модуля, а вокруг него продолжают сходиться легковоспламеняющиеся стенки, затянутые зеленой липучкой. День за днем, неделя за неделей трещина на стенке корабля расширяется, и улыбка Крикалёва выглядит все более замечательной, все более божественной.