— Не успела, пап, — вмешалась Рогнеда.
— Приглашаю в любое удобное время, — без толики теплоты посмотрел на меня Бежецкий, — спаситель моих дочерей всегда желанный гость в родовом замке Бежецких. Можешь даже разместиться пока у нас. Дом твой, я вижу, восстановлению не подлежит.
Рогнеда обиженно вспыхнула на резкое, за гранью приличия, выступление отца.
— Благодарю князь, — я с усмешкой посмотрел на Бежецкого, — но, к сожалению, в ближайшие дни планирую вернуться к себе в Пограничье. У меня там война, знаете ли.
Князь сверлим меня взглядом, потом усмехнулся:
— И наглец. В любое удобное время, ярл. Нам многое надо обсудить, – он ревниво посмотрел на дочь.
— Сразу, как появлюсь в Або, — кивнул я, — простите, князь, меня ждут.
— Постой! — остановил он меня, — Еще вопрос, — во взгляде мужчины сверкнула сталь. — Кто посмел напасть на мою дочь⁈
А князюшка умеет быть жутким. Но по сравнению с Лодброком слабовато.
— Думаю, Юрий Мстиславович, — я кивнул на развалины дома, — вам все объяснит. А мне действительно пора.
— Вот как? Юрка здесь? — хмыкнул Бежецкий, обращаясь больше к самому себе. — Рогнеда, — он махнул рукой, чтобы княжна следовал за ним. И не оборачиваясь, не сомневаясь, что дочь его послушается, как танк, попер в дом.
— Я с Рагнаром, папа!
Князь недоуменно обернулся, но Рогнеда уже заскакивала вслед за мной в неотложку.
— Сколько вас можно ждать⁈ — недовольно высказался лекарь, и ему было плевать на титулы и звания, здесь он был главнее Великого князя. — Девушка серьезно обгорела. Ее срочно надо доставить в операционную. Это не тот случай, господа аристократы, когда надо показывать свою важность и спесь.
— Уймись! — я жестко остановил ворчуна, — часа три она точно не придет в себя. За это время вы успеете сделать все что нужно. И скажешь лекарю в госпитали, что завтра она должна быть готова к транспортировке. Впрочем, я сам с ним поговорю.
— Это невозможно! Вы убьете ее!
— Это не просьба, — я холодно посмотрел на наглого медика, придавив его ментально.
Возможно, перелет и убьет ее. Хотя, я очень надеюсь на аптечку. Но если оставить Настю тут, боюсь, это убьет ее гарантированно быстрее. Я три дня в Або и уже потерял половину прибывших со мной людей. Процент потерь несоизмеримо выше, чем при штурме Вятки. И главное, непонятно, кто враг. Значит, надо отойти, зализать раны, разобраться, как, и по кому бить, и уж тогда лупить супостата со всей аристократической беспощадностью.
Анастасия не помнила, как ее привезли в госпиталь. Она помнила лишь боль, кружащийся в сером пепле кусок стены. Ей хотелось закричать:
— Мама, мамочка!
Но горло выдавало лишь тихий сиплый монотонный стон.
Холодные руки лекарей, которые суетились вокруг, не приносили никакого облегчения. А потом появился Рагнар и все потухло.
Вспышка! И она оказалась на берегу Понта Эвксинского, там, где в детстве проводила лето с родителями. Ей снова десять лет. Под ногами теплый золотистый песок, привезенный отцом специально для этого пляжа откуда-то с юга — Абиссинии или Аравии. Легкий морской бриз, холодя, обдувает кожу, принося с собой запах соли и водорослей.
Анастасия бежит по пляжу и громко заливисто смеется, а волны мягко плещутся у ног. Солнце светит ярко, лаская нежным теплом кожу. Но потом начинает припекать все сильней и сильней. Ей хочется окунуться в воду. Лазурные волны манят, обещают свежесть. Анастасия бросается им навстречу, раскинув руки, и… заходится в крике.
Вместо желанной прохлады тело обжигает крутой кипяток, горячий, как раскаленная лава. Он струится по телу, сдирая кожу слой за слоем. Боль пронзает каждую клеточку, Анастасия кричит, но крик тонет в шипении пара. Она барахтается, пытается выплыть, но волны тянут глубже, жгут глаза, лицо, руки. Все тело горит, кожа лопается, и она чувствует, как теряет себя в этом аду.
Вдруг сильные руки хватают ее за плечи и выдергивают из пекла. Это Рагнар. Он прижимает ее к себе, его объятия прохладные и надежные. Боль уходит, как будто ее смывает волной — настоящей, прохладной. Он держит ее крепко, шепчет что-то успокаивающее, а потом начинает петь. Колыбельная на незнакомом языке, похожем на словенский, но другим — более мелодичным с проскальзывающими рычащими грубоватыми нотками, которые абсолютно не режут слух. Слова льются мягко, как ручеёк: «Ложкой снег мешая, ночь идет большая, Что же ты, глупышка, не спишь?» Анастасия не понимает слова, но красивая мелодия укачивает, унося боль. В тепле его рук она засыпает крепким, без сновидений, сном.