— На катке люди снимают нас и надевают коньки.
— Коньки?
— Ага. Это ботинки с ножами. Ещё увидишь их. Они очень злые, потому что не знают ничего, кроме льда. А лёд скользкий и холодный.
— Скользкий… как паркет?
— Ещё более скользкий. На льду человека не удержать, если нет шипов или лезвий.
Найк задумчиво помолчал.
— И что, ты знаешь дорогу только до катка?
— Не только до катка, конечно. Но в зал человек носит бегунов, а кататься на байке обувает Казаков или Мартинсов. Меня тоже два раза брал кататься. И в клуб ещё.
Найк устроился поудобнее, улегся на длинный чёрный нос Хуго.
— Расскажи про клуб. И про байк. И про снег ещё.
— В клуб меня редко берут. Один раз вообще-то. Тогда мой человек стоял за пультом, оттуда только чуть-чуть было видно. А там все ботинки и туфли танцевали, топали каблуками в пол и подпрыгивали, и всё хохотали и скрипели, и только успевали поболтать с соседями или хотя бы крикнуть друг другу «привет!» — замшевый голос Хуго шуршал и убаюкивал. — Твой человек наверняка не прячется за пультом. Он с той стороны тусит. Тебя обязательно сводят в клуб. И на байке покатают, вот увидишь. Познакомишься с другими ботинками — они норм, но бывают сердитыми. И снега они видели больше всех. Вот они тебе расскажут и про снег, и про лёд, и про лужи и осеннюю листву, и мягкую травку… я-то что — лизнул снега пару раз от крыльца до такси. А они говорят, что от холода дубеет кожа, а потом намокает, и даже можно испортиться.
— Знаешь… — задумчиво прошептал Найк. — Может, мы завтра опять вместе погуляем? Может, даже по снегу? Или потанцуем?
— Спи. Тебя, наверное, с утра обуют.
Найк сплёл свои длинные белые шнурки с короткими чёрными и послушно уснул.
Конец