Внезапно, послышался стук упавшего жезла. Вновь подняв забрало бацинета, Генрих взглянул на трибуны и увидел поднявшегося со своего места короля. Вертя головой, маленький Эдмунд заинтересованно глядел то на короля, то на него. Черт бы побрал этого мальчишку! Генрих и сам не понимал, откуда в нем столько ненависти по отношению к этому невинному ребенку.
Король бросил свой жезл. Это означало лишь одно — поединок отменяется. В отчаянии, Генрих содрал с головы шлем, он готов был швырнуть его под ноги своего коня. За что Ричард так с ним поступает?! Почему не дозволяет доказать свою правоту в честном бою?
Увы, вместо поединка ему было уготовано изгнание из страны. На долгие десять лет, если не навсегда. Утешало лишь то, что мерзавца Моубрея Ричард изгнал навеки. Стоя на берегу Ла Манша, подставив лицо ветру, Генрих вглядывался в синеющую морскую даль. Ему придется покинуть все, что было так дорого его сердцу. Увидит ли он когда-нибудь своих детей? Старшего Хэла, непоседливого Томаса, серьезного Джона, ласкового Хамфри и своих очаровательных принцесс — Бланш и Филиппу. За Филиппу пришлось заплатить очень дорогую цену.
— Мэри, Мэри, Мэри… — он гладит ее по шелковистым каштановым волосам, обнимает за плечи. Ему — пятнадцать, ей — тринадцать, но они уже год, как женаты. Он пытается поцеловать ее в щеку, но хитро улыбнувшись, она вскакивает на ноги и убегает прочь из-под дерева в саду замка Кенилворт, где они любили сидеть. Он бежит за ней, и довольно скоро настигает.
— Мэри… — шепчет он, касаясь рукой ее нежной щеки.
— Ну что Мэри, Мэри? — передразнивает она и смеется звонким заливистым смехом.
— Я люблю тебя…
— Нет! Нет, ты лжешь. Лжешь, лжешь, лжешь! — продолжает смеяться она.
— Ты моя жена. У меня не будет другой. Я люблю только тебя. Моя Мэри. — Он обнимает ее, прижимает к себе.
Она уже серьезно, не смеясь, смотрит ему в глаза, целует в щеку. В ответ, он целует ее в губы — нежно, медленно. Потом сильнее, жарче. Она раскрывает губы навстречу, обвивает свои тоненькие ручки вокруг его шеи.
— Гарри… — шепчет она, после того, как они наконец оторвались друг от друга.
Этот поцелуй был первым. Он запомнит его навсегда. И никогда, никогда больше не поцелует никого другого. Никогда.
Мэри де Богун — его прекрасная, нежная и любящая жена, единственная женщина, которую он когда-либо любил и желал, покинула его четыре года назад. Она умерла, рожая их последнего ребенка — дочь Филиппу. Первыми родились четверо мальчиков, хотя они с Мэри очень хотели девочку после старшего Хэла. Но, каждый раз рождались одни мальчики. Мэри смеялась и говорила, что в иных семьях почли бы за счастье иметь только сыновей. Своих мальчиков она обожала, проводила с ними много времени, любила петь им песни. Она прекрасно пела и играла на арфе. Играть на ней она учила и Хэла, хоть Генрих и посмеивался над этим. Ну зачем, скажите на милость, мальчику играть на арфе? Мэри отвечала, что это умение может ему когда-нибудь пригодится, а вдруг нужно будет очаровать какую-нибудь даму?
Наконец, после четвертого сына — младшего Хамфри, родилась первая дочь — малышка Бланш. Но Бланш нужна была сестренка, и затем появилась на свет Филиппа. Увы, на этот раз роды проходили очень тяжело. Филиппа родилась здоровой, но невольно отняла жизнь у своей матери. Генрих знал, что больше не женится, а если и женится, то брак будет лишь формальностью, ведь дети у него уже были. Он не желал целовать другие губы, обнимать чужие плечи, смотреть не в ее глаза.
Ее письма Генрих взял с собой. Все письма, которые она ему писала. Он будет перечитывать их в изгнании, и ему станет легче. А пока, ему оставалось лишь следовать за ветром, идти по его пути.
Франция, Бретань, Нант, 1399 год.
— Приветствуем Вас в нашем замке, монсеньор. Мы рады принять Вас здесь, и выражаем искреннюю надежду, что Вы останетесь нашим гостем как можно дольше, и будете довольны Вашим пребыванием здесь.
— Благодарю, миледи. Я счастлив быть здесь, и лицезреть Вас и Вашего супруга, — Генрих учтиво поклонился молодой даме в ярко-зеленом платье и голубой бархатной накидке, отороченной мехом, изящно лежавшей на ее плечах. Невесомо коснувшись губами ее руки, он взглянул даме в глаза. Большие, пронзительно-зеленые, в обрамлении длинных черных ресниц, они глядели тепло и дружелюбно, и будто завораживали. Не в силах отвести взгляда, Генрих почувствовал, что его сердце бьется быстрее, а щеки будто пылают огнем. Нет, такие чувства вовсе не пристало испытывать к жене человека, оказавшего ему гостеприимство в изгнании.